← 
Все интервью

— Последняя книга, которая на вас повлияла?

— «Империя должна умереть». У меня был незакрытый гештальт — неудачно поступал в Литературный институт. Во-первых, у меня была температура, во-вторых, мне попался вопрос про февральскую и октябрьскую революции — я плохо представлял их различия. Мы учились по советским учебникам, которые не формировали понятную картину истории: что за чем следует, почему так произошло. Просто казалось, что где-то появлялся Ленин в нужный момент и всё само собой происходило.

«Империя должна умереть» Зыгаря всё расставила по своим местам. Я сейчас собираюсь осилить на ту же тему Чайну Мьевиля «Октябрь». Ещё купил «Русские революции и гражданская война в картах и иллюстрациях» — с удовольствием листаю.

У меня восстановилось понимание истории как истории: что за чем следовало, кто те люди. Недавно в Facebook кто-то, чуть ли не Шурик Горбачёв, написал, что по-другому читается «Золотой телёнок» после Зыгаря. Неожиданно оказывается, что все отсылки имели смысл, а мы просто не были в контексте, как люди, родившиеся в 80-х.

До этого меня точно также перепахала книжка «Тысячеликий герой», которую я прочёл раньше, чем её порекомендовал Оксимирон. И совсем уже давно — «Дзен и искусство ухода за мотоциклом», которая помогла найти состояние, когда ты смотришь на свои убеждения с высоты птичьего полёта, но не заносясь. Книга прям хорошая, интересная, я ею жил с 19 до 30.

«Всё расставила по своим местам»

«Cобираюсь осилить»

«С удовольствием листаю»

«Перепахала»

«Жил ею с 19 до 30»

— Чем стали жить после 30?

— Собственным умом. Каждый раз, когда у тебя появляются дети, и они переходят от мамы к тебе, ты начинаешь думать, как ответить на их сложные вопросы. На этом пути у тебя появляется множество очевидных, интересных откровений.

Например, что половина, а то и большая часть определений, которая хранится у тебя в голове, это не есть определения, в которые ты веришь или над которыми ты думал. 11-летний парень тебя спрашивает, когда мы смотрим «11 друзей Оушена», «Папа, а что такое шлюха?» И ты думаешь: «А что же это такое? Сказать просто: «Плохое слово» — значит дать неправильное определение. Сказать: «Женщина, которая продаёт свою любовь» — не очень понятно, почему это плохо. Сказать: «Видишь ли…», а дальше огромная лекция… 

На Новый год сын попросил пять тысяч рублей. Мы подумали, что просто подарить — это не интересно. Поэтому пошли в «Альфа-банк» и оформили там детскую карточку. Теперь нам надо научить сына, как распоряжаться деньгами, потому что ты ему объясняешь принцип действия, а он говорит: «Да, понял, но я пока её похраню отдельно». Это значит, что он не очень понимает, как надо с этим работать.

С другой стороны, он для себя делает открытие, когда говорит: «Мне нужны деньги. Пока на работу меня не возьмут, у родителей всё время брать нехорошо… Какую я глупость совершил, когда просил у вас автоматы Nerf, я из них уже вырос, но вот сейчас знаю, что делать — надо их продать на Авито!» Скоро будем продавать автоматы Nerf на Авито, это будет отдельный и интересный опыт.

Ещё одна вещь, которая начинается к 35 или к 40, — это кризис среднего возраста, когда ты думаешь:

Блин, в 35 можно по конституции страны стать президентом. А я ещё не президент. И с каждым днём я всё меньше президент.

Блин, в 35 можно по конституции страны стать президентом. А я ещё не президент. И с каждым днём я всё меньше президент.

Недавно мне удалось хакнуть эту систему. Я установил себе приложение, которое должно было сократить скрин-тайм (время, проводимое в телефоне — И.С.).

Там есть 7-дневный курс, когда тебе каждый день даётся какой-то квест. Например, надо удалить самое используемое приложение на 24 часа. Я удалил Facebook и не пожалел. Мессенджер оставил.

В один из последних дней мне выпало задание: «Сегодня налейте себе чай, засядьте в комнату утром, только не вечером, потому что вы уставшим будете. И 30 минут напряженно думайте, попробуйте разложить свою жизнь по полочками, чтобы никто не мешал». Оказалось, что для меня это абсолютно незнакомое ощущение. Это всё равно как Лев Толстой и его «Зелёная палочка»: «Думайте на благо всего мира полчаса».

Это абсолютно невозможная задача: думать о том, что тебе делать со своей жизнью полчаса — это дико сложно. Меня спасла кошка, которая проникла в комнату, прыгнула, заурчала и немножко отвлекла. Это такие глубины, которые никакие наркотики передать не могут. Оказывается, что для того, чтобы разобраться со своей жизнью, надо просто остановиться и подумать. Но просто так это сказать — невозможно, надо до этого дойти.

— Можете рассказать об идеях и открытиях, которые были самыми яркими за эти полчаса?

— Первое, с чем я разобрался, — чувство вины. Если я где-то нарушаю дедлайны, то рефлексировать по этому поводу бессмысленно, потому что это рефлексия не поможет их соблюсти, я их уже не соблюл.

Второе, каждый из нас — это несколько бегунов, которые бегут по параллельным дорожкам. Какой дорожке ты уделяешь больше времени и внимания, тем ты и становишься. Например, на январских праздниках я погрузился в маленькую депрессию и три или четыре дня практически безвылазно играл в Warcraft. 

Я достиг больших успехов, спас практически целый мир, полетел на космическом корабле в другой мир, тоже его спасать. Но хочу ли я этим заниматься в своей жизни постоянно? Это большой вопрос. 

Есть дорожка, которая ведёт к тому, что я к февралю допишу книжку, которую я обещал издательству АСТ, вместо того, чтобы прокрастинировать. Есть дорожка, согласно которой я субботу и воскресенье буду проводить с женой и с детьми, а не напиваться кофе в Starbucks, когда я работаю.

Если эти дорожки разложить в голове, то ты можешь в любой момент времени переключиться на ту или иную дорожку и для себя решить, какие изменения более приоритетны. Это повторить невозможно, пока ты сам не сядешь так на полчаса.

Третье — я дал себе слово и уже, конечно, нарушил. Я себе пообещал, что буду по 30 минут иногда так садиться и думать, но, естественно, пока к этому не возвращался. Я не знаю, почему. Вчера снова запустил Warcraft.

— Книга для АСТа — это новое издание «Новостной интернет-журналистики» или что-то другое?

— Это можно назвать новым изданием «Интернет-журналистики», только там выпадает слово «новостная» и фактически не остаётся ничего от старого издания, потому что прошло очень много времени. За это время появились социальные сети, мобильное медиа-потребление, эфемерный контент в виде stories и прочего. Поэтому книга будет совершенно другой. Потолще.

— Хотели бы выпустить книжку в форме stories, чтобы её можно было прочитать только один раз и всё?

— Хорошая идея. Не знаю. Любая такого рода книжка, вернее организация книжки, должна нести какой-то смысл. Это в первую очередь narrative device — нарративный механизм. У Борхеса что-то подобное, в «Книге песка», когда ты можешь читать сколько угодно книгу, но обратно ты вернуться не можешь. Я сейчас не способен, пожалуй, придумать сюжет, который был бы достоин такой вещи.

Конечно, бывает так, что без интересного нарративного механизма книжка тоже обесценивается. Характерный пример — новая книга Энди Вейера, автора «Марсианина» — «Артемида». Она кратно хуже «Марсианина», потому что у «Марсианина» был понятный механизм повествования, очень чётко распределённый — дневниковая запись, которая позволяла ему порционно выдавать те или иные научно-популярные факты и подавать в интересном ключе. А «Артемида» — это подростковый роман, там есть слово «сиськи». Он написан обычно: завязка, твист в конце, но никакого нарративного механизма, который бы помог мне или направил мой ум на интерес к Луне, если не считать на форзаце карты лунной базы «Артемида». И мне кажется, из-за этого книга на один раз. В то время, как «Марсианин», даже если я впаду в маразм, мозг будет ожидать какой-то определённой структуры повествования, которую он запомнил, которая ему была интересна.

Насчёт stories — есть прикольная вещь: Ньюзиум. Если я правильно помню, они не хранят архивы, выставляют главную, передовицу, и ты либо заходишь каждый день, смотришь, что-то узнаешь, либо это пропадает навсегда. Самое смешное, что люди это произведение, если его можно назвать таким мета-произведением, раздирают на кусочки, потому что особо удачные выпуски Ньюзиума сохраняются в Pinterest и в основном там я их нахожу. Это с одной стороны разочарование, с другой стороны ты всегда, вместе с другими, на переднем крае.

— Как вы решаете эту задачу — чтобы люди прочитали книгу и запомнили что-то из неё?

— Вы знаете, мне сейчас сложно об этом говорить, но не потому, что у меня нет этого в голове. Книгу можно будет разделить на три или четыре части, одна из которых будет направлена на авторов текстов, другая будет направлена на некую смешанную группу и будет рассказывать об аудиториях и особенностях медиапотребления. Третья часть будет нацелена на медиаменеджеров, потому что мы сейчас переходим от какого-то одного простого конвейера к дистрибуции по разным каналам, многоканальным медиа. Это реально сложно, это требует какого-то определённого понимания схемы управления, лайфхаков или понимания, где можно те или иные приёмы использовать.

Характерный и мной любимый пример — это платный контент. Работает ли платный контент только на каких-то рынках? Работает ли он только с какими-то изданиями? Является ли исключениями издания с платным контентом, которые обслуживают повестку общественного интереса, общую? Или платный контент хорош только в отраслевых изданиях? Естественно, здесь не может быть какого-то единого ответа, но есть какая-то определённая единая тенденция, которую следует учитывать.

— Какая тенденция?

— Безусловная тенденция к тому, что если человек имеет определённый достаток, он готов платить за удовольствия.

Вторая тенденция — очень долго СМИ и читатели продавали и покупали разные вещи. СМИ считают, что некий материал стоит того, чтобы его купили. Читатели же не могут пойти в будущее и узнать, что там будет опубликована интересная статья. Они приходят за опытом. Условно говоря, я подписан на Netflix, потому что там, наверное, будут появляться в будущем хорошие сериалы. Там уже есть хорошие сериалы, но когда я их все посмотрю, (чего, скорее всего, не случится из-за богатства выбора), я буду знать, что там есть ещё.

Исключим западные платные медиа — там есть пользовательский опыт: ты подписан на газету, тебе мальчик на велосипеде её кидает, и так многие поколения американцев. Нам надо изобрести какое-то понимание того, что именно дают медиа и не опираться при этом на традиционные медиа. Потому что традиционные медиа — ты включаешь телевизор, а там либо «Голубой огонёк», либо снова разжигание какой-то международной розни. За это не хочется платить.

— Вы смотрели «Голубой огонёк»?

— Да. Я к маме поехал, у меня нет телевизора. Смотрели, где на Никольской люди поют. Потом, кстати, прошлись по ней уже дней через 10, действительно, бомбически красиво.

— Можете сказать самую бредовую идею, которую вам приходилось слышать за то время, пока вы работаете в медиа?

— Первое место — Top4Top. Запускали за 15 миллионов долларов, вместе с Дибровым. Он очень быстро склюкнулся, но там, скажем так, известный телеведущий явно был под химическим влиянием, когда объявлял вот это всё, когда говорил, что мы будем летать до какой-то вселенной, и что-то они будут там делать.

«Подростковый роман, там есть слово „сиськи“»

Главная страница «Топфотопа» 20 февраля 2018 года

В медиа очень много безумных идей. Половина из них рождается в ходе обсуждений в кафе: «Было бы здорово сделать вот это, только вот это». Если появляются на это деньги, то получается вещь.

— Чего вам не хватает в жизни?

Хорошего настроения. Бывает так, что целыми днями длится плохое настроение. Ещё хочется, чтобы в сутках было хотя бы 48 часов и не надо было спать.

— Как выкарабкиваетесь из периода плохого настроения?

— Warcraft. Сон здесь не помогает, потому что ты засыпаешь, вроде становится чуть лучше, но никакие проблемы не уходят. Чего я не пробовал, так это пить. Но я не буду, не хочу.

— Можете вспомнить ваш самый сложный жизненный выбор? Почему он был сложным и как вы поступили?

— Я однажды завершил отношения, с которыми давно было понятно, что всё кончено, но я никогда не мог повесить трубку и не перезвонить. Такое длилось несколько месяцев. Это было очень сложно, наверное, люди наркотики так бросают. Я до сих пор иногда вспоминаю этот выбор, он, безусловно, был правильным. Но это было очень сложно.

Если же говорить о каком-то более значимом выборе, то лет шесть назад мне поставили диагноз «диабет первого типа», для меня неожиданно и вообще такое нечасто бывает, чтобы в возрасте 30 лет появлялась такая вещь. И ненадолго возникло ощущение, что жизнь кончена. И было несколько минут, когда я подумал, что надо бы помолиться, а потом решил этого не делать.

— Почему?

— Если бы я помолился, то все свои проблемы и невзгоды пытался бы переложить на кого-то ещё. Здесь выбор был не в том, верить или не верить, а выбор был в том, готов ли я дальше нести ответственность за то, что со мной происходит. Это был дико сложный выбор, потому что в тот момент у меня не было никакого бизнеса, клиентов, не очень было понятно, чем дальше заниматься.

Это был выбор между себястроительством или «пусть всё идёт, как идёт, а я положусь на судьбу». Я, в принципе, рад, что взял на себя ответственность, потому, что есть семья, есть много обязательств. Было б довольно странно, если бы я сделал другой выбор.

— Три главных минуса «Мы и Жо»?

— Главный минус в том, что их делает фактически один человек, хотя есть помощники, по большой части добровольные. Все минусы исходят исключительно из этого. Я надеюсь как-то превозмочь их.

«Мы и Жо» маленький, а то, что у меня в голове, оно большое. А он маленький.

«Мы и Жо» маленький, а то, что у меня в голове, оно большое. А он маленький.

Мне надо найти способ его масштабировать. Изначально я же его создавал для себя: ты встречаешь интересную вещь, формулируешь её как-то и она у тебя оседает в голове в качестве уже сформулированной концепции.

Публикация накладывает определённые ограничения, она должна быть на русском языке, потому что огромное количество людей не очень любит потреблять на английском. В итоге появляются важные академические статьи, чрезвычайно интересные картинки, которые ты хочешь показать людям, но чтобы они на них взглянули и всё поняли через 5 секунд. Или бывают графики, которые ты понимаешь и знаешь, и это неплохо было бы описать: «Посмотрите вот этот восхитительный горбик на графике, он не просто так, он означает…».

Я надеюсь, скоро что-то новое запустить и как-то сказать больше не уходить в down, как сейчас часто бывает.

— Что-то новое — это новый проект?

— Это расширение «Мы и Жо» в клубную систему, которая будет полезна всем, скажу пока так.

— У «Мы и Жо» есть страничка, где можно закинуть денег. Сколько вам закинули?

— Немного. Donate не работает в моём случае, но иногда приходят тысяча, допустим. Однажды пришли от знакомой 10 тысяч очень вовремя.

— Очень вовремя для жизни или для «Мы и Жо»?

— Для жизни. Так как я это не очень разделяю, то, соответственно, для «Мы и Жо» тоже.

На удивление сработала рекламная модель в Telegram: в какой-то момент стали люди приходить и спрашивать, сколько стоит реклама.

Я им сказал: «10 тысяч» и неожиданно оказалось, что это вполне подъемная цена. Я добавил к 10 тысячам тематичность, чтобы криптовалюты не рекламировали. Тысяч 30-40 в месяц это приносит.

Кстати, я, наверное, единственное физическое лицо в России, купившее у Statista доступ платный к их данным. Это стоит 500 с лишним баксов в год. Сейчас думаю, как бы мне весь этот год потратить с пользой. Потому, что жаба ужасно душит. Я разработал визуальный вид для графиков, теперь надо найти время, чтобы подыскать нужные данные. Там фишка в чём? За плату тебе отдают Excel, то есть ты скачиваешь не только картинку, но и данные. Многие слайды с данными с Excel вполне можно нормально перепродать. Довольно интересная тема, которой надо просто заняться. 

Я ещё раз подглядел в эту вашу штуку («штука» — экран компьютера с темами и возможными вопросами — И.С.). Тут есть вопрос: «Самая бредовая идея, которую приходилось слышать за время работы медиа-консультантом?» Это немножко не тот вопрос, на который я отвечал.

За время работы медиа-консультантом самая бредовая идея, которая постоянно повторяется, заключается в том, что издания зачем-то хотят себе мобильное приложение. Это какая-то одержимость. То есть существует какое-то засилье в головах из картинок из стоков, где успешный человек держит телефон и там — мобильное приложение. На самом деле для медиа это не очень хорошо работает. Очень часто через два-три месяца ты бросаешь это приложение, даже если это качественный продукт. Допустим, я то устанавливаю, то сношу приложение Медузы, но так, чтобы мой день начинался с приложения Медузы — такого нет, не бывает.

— А почему то сносите, то устанавливаете?

— Потому что я стираю те программы, которые не использовал сколько-то времени. Недавно просто почистил всё, смотрите.

Если мне нужно приложение — использую поиск и оказывается, что осознанного «я хочу почитать новости» не существует вообще, здесь речь ни о Медузе, ни о CNN, ни о чём. Просто нет такого «сейчас я пойду читать новости с моего любимого приложения».

— В какой момент изданию обязательно нужно мобильное приложение?

— Я где-то прочёл или подсмотрел идею про то, как развивалась экономика в разных укладах. Допустим, нам нужно испечь пирог. У нас аграрная экономика. Мы, не жалея собственного труда, идём и собираем от куриц яйца, от пшеницы — зерна, перемелем эти зёрна, замешаем, испечём пирог. Всё равно нам делать нечего, от рассвета до заката. Себестоимость такого пирога будет чрезвычайно низкой — несколько центов.

Теперь представим себе, что у нас индустриальная экономика и мы переехали в город. Хотим испечь пирог. Вряд ли на балконе у нас живёт курица, соответственно, мы идём за смесью для пирога в ближайший магазин, а потом дома её разводим, ставим в духовку и получается пирог. Смесь мы покупаем за доллар — кратная надбавка.

Дальше у нас идёт экономика услуг, постиндустриальная экономика, в которой мы говорим, что мы не знаем, как готовить пирог или торт. Нам пофигу, потому что у нас есть телефон, мы по нему заказываем за 10 долларов торт, который нам привезут. Кратная надбавка сохраняется.

За экономикой услуг идёт экономика опыта (expiration economy). На самом деле мы хотели не пирог, а отпраздновать день рождения. И за 100 долларов мы нанимаем организацию праздника, пирог получаем бесплатно, плюс шарики и безумные клоуны. Мы переживаем индивидуальный и неповторимый опыт, который хотели.

Так вот, отвечая на вопрос, который вы в самом начале задали — приложение нужно, когда медиа себя позиционирует не как услуга, когда у неё есть хотя бы одно решение, которое даёт невообразимый опыт.

— Пример таких медиа?

— New York Times, который сделал VR-приложение для спецпроекта про беженцев. Ты смотришь, вокруг тебя африканские беженцы, ты в наушниках слышишь, откуда летит самолёт. Поднимаешь телефон — он действительно летит сверху, скидывает гуманитарную помощь, ты можешь увидеть, как она падает недалеко от твоих ног и так далее. Нарратив, который при этом идёт, он неповторимый.

У этого материала есть определённая, прости господи, replay ability, ты можешь его постоянно рассматривать. Среди видео про беженцев был 360-градусник про Украину: какой-то маленький мальчик тоже среди беженцев оказался, и можно посмотреть, как они играют в руинах, посмотреть на эти руины. Это огромный и интересный опыт.

Или «Кварц» как приложение-чат-бот. Не могу сказать, что он мне нравится, но когда появился, это была прикольная вещь, казалось, что за этим будущее, потому, что всё, что другие приложения придумывают — это лента, которую ты крутишь. 

Для одного из моих клиентов мы будем рассматривать возможность создания приложения для узкой части его аудитории — приложения, которое позволяет отслеживать определённые сюжеты. Но не новостные, а именно важные. Условно говоря, если сместили губернатора, то ты об этом очень быстро узнаешь.

— Если бы вы могли прямо сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы освоить какую-то новую область, что бы это было?

— Машинное обучение и рекомендательные системы.

У людей очень интересный мозг: на 90% это продукт эволюции, приспосабливает нас к условиям, которых уже не существует, а в 10% случаев это машина по выделению инсайтов, которые мы, как и многие другие инсайты, не можем объяснить. Нам кажется, что этот политик врёт, и мы в этом уверены. Или нам кажется, что все люди с чёрной бородой — террористы. Или что-то ещё нам кажется. Мы делаем эти выводы на основании вещей, которые не вербализуем.

На управлении нашими решениями, на манипуляциями ими, на определённом информировании нашего мозга основаны все медиа.

На управлении нашими решениями, на манипуляциями ими, на определённом информировании нашего мозга основаны все медиа.

На самом деле опыт невозможно вербализовать, поэтому каждая редакция руководствуется: «нормально делай, нормально будет». Или у вас на компьютере стикер «Пиши, сокращай». Это что-то понятное, чем может генерально руководствоваться наш мозг. В то же время компьютерный мозг идёт другим путём: он учитывает огромное количество вещей, о которых мы не можем думать. Он не всегда может объяснить, почему так.

В сегодняшнем состоянии так: либо мы научим нейросеть обыгрывать всё человечество в го, либо мы узнаем, как она это делаешь. То есть компьютер не может объяснить, почему он сделал именно такой ход. Потому что он был оптимальный за последние три миллиона игр. Что значит оптимальный? По какому принципу оптимальный? Мне очень интересно не узнать, как он к этому приходит, это невозможно, а понять, в принципе, что мы запускаем, когда используем наш собственный мозг.

В мире существуют системы, которые уже сейчас готовы показать нам что-то такое, чего мы не знаем, но чего мы, возможно, хотим. Такая система — Facebook: два миллиарда человек. Раньше они читали все сплошняком новости, а тут Марк Цукерберг сказал: «Нет, давайте все будем живы и здоровеньки, новостей будет поменьше, ваших любимых и близких побольше». А вот, что показать о близких и любимых, решит прекрасный супермозг. Каким образом алгоритм может правильно решить, что показывать о ближних, а что не показывать — это вопрос философский.

Если надо что-нибудь не про медиа, я очень бы хотел узнать больше про колонизацию космического пространства. Всегда хотел быть не медиа-консультантом, а космонавтом. Надо мной смеялись, говорили: «Лётчиком хочешь быть?» — «Хочу». Мне всё время говорили лёд на крышах колоть — лёдчик.

Космос — это интересно. Мне просто даже интересно то, когда и каким образом мы сможем обмануть природу и долететь куда-нибудь дальше Плутона. Я верю в то, что мы покорим Луну, Марс, ещё что-то, но это всё в пределах Стругацких.

Когда построят звездолёт Enterprise — вот это интересно.

— Если бы вам завтра предложили полететь на Марс, полетели бы?

— Надо инсулина взять побольше. А так — да, наверное, полетел бы.

Очень хочу дожить до того момента, когда полетят. То есть либо идея Маска провалится, либо она исполнится. Надеюсь, что лет через двадцать что-нибудь произойдёт. Не очень верю в то, что произойдёт через пять-семь лет, как он обещал.

— В сентябре 17-го года вы написали: «Цензуры в России нет, а есть управление повестки на понятийном уровне. Цензура — это если есть центр, а у нас есть самоцензура во всех изданиях — обычно это главный редактор или его заместитель». Как бороться с такой самоцензурой?

— Очень хочется пошутить в ответ на такой вопрос. Отнять всех детей, собрать их в детский дом, как у Стругацких, чтобы люди воспитанные учились. Я, к сожалению, не знаю ответа.

Был такой психологический эксперимент, я сейчас, может быть, неправильно его перескажу, но идея была в том, что обезьянам запретили подходить к поилке, потому что она била током. Постепенно одну обезьяну из пяти убрали, на её место поставили ещё одну обезьяну. Она потянулась к поилке, остальные четыре её забили, сказали, что не надо. Потом убрали ещё одну обезьяну и т.п. — так их полностью сменили. Когда подсаживали новую обезьяну к пятерым, которые никогда не касались поилки, те не пускали её к поилке, хотя уже и тока не было, ничего не было. Вот так создаётся традиция.

Представьте себе ситуацию, когда человек с журфака приходит в какую-нибудь «Комсомольскую правду», под начало Сунгоркина. С этих пор он будет считать, что публиковать что-то за деньги и по желанию начальства — это окей, что окей плевать на закон о СМИ, запрещающий собственникам вмешиваться в политику издания. Причем, у него не будет объяснения. Просто все так делают. И когда у него появится стажёр, то произойдёт то же самое. Самоцензуре обучаются.

Думаю, что исправить это можно организацией новых изданий, которые плюют на традиции и начинают просто делать то, что они считают правильным. Сейчас такое издание — Медуза. Не сказать, что там есть самоцензура, но есть моральные ограничения. Отсутствие самоцензуры, не считая понятной в их случае политической самоцензуры, у Life.

К сожалению, вообще не задаётся вопрос этичности освещения тех или иных вещей. 

Я подписан на курсы Поинтер, где за условные 30 долларов можно прослушать что-то на определённо узкую тему. Там совершенно сумасшедше интересные курсы, допустим, как писать о траве. Я сначала подумал, что они шутят, потом понял, что не шутят. Вместе с легализацией наркотиков в большом количестве Штатов и вообще в мире должны быть выработаны какие-то журналистские нормы по этому поводу. Или как этичнее писать о нацистах? С одной стороны существует определённого рода самоцензура в любом уважающем себя издании — нацистов не превозносить. С другой стороны — если ты объёмно рассматриваешь какого-то человека, ты не можешь его измазать грязью, ты должен быть объективным. Как соблюдать эту объективность? 

У нас ничего подобного нет и интереса к этому нет, этика стоит на последнем месте. Возможно, надо поменять систему образования, но я не очень верю, что это должна быть система образования вузовского уровня. Это должно быть что-то профессионального уровня, но механизм, как это сделать, мне в голову не приходит.

— Как вы относитесь к сегодняшнему журфаку?

— Я там преподаю на 4 и 5 курсах. Очень часто бывает, что люди, которые действительно хотят заниматься журналистикой, не ходят на мои занятия, потому что к этому моменту уже работают. А те, кто просто посидеть пришли, они как раз ходят. И не то, чтобы это было обидно, но это довольно странно, просто исходя из логики. Поэтому я думаю, что должен существовать какой-то альтернативный механизм, который достигает в первую очередь тех, кто работает.

У меня есть безумная идея. Она не решит эту проблему, но она похожа на ответ. Когда люди только поступают на журфак, они ещё, более или менее, получают актуальные знания. К пятому курсу всё очень сильно меняется: знания устаревают не на пять, а на десять лет. Здесь, мне кажется, важно, чтобы существовал предмет, который бы поддерживал актуальность событий, был нацелен на разбор журналистских и медийных кейсов, показывал: смотрите, вот мы вам в прошлом году рассказывали про это, а теперь вот это сделали, а теперь люди сделали другое.

Без слежки за потоком всё становится бесполезным, всё становится теоретическим.

Без слежки за потоком всё становится бесполезным, всё становится теоретическим.

Чуть-чуть, конечно, помогают разные практические занятия — студенты делают газету, ещё что-то. Но на деле им надо следить за рынком, как можно быстрее и интегрироваться в него, тогда они хотя бы не потеряют время. Когда они придут после последнего курса, окажется, что существуют рыночные договорённости, о которых им. Что важно не думать о том, сложное ты предложение или простое пишешь, а думать о том, как TNS посчитал ту или иную аудиторию. Поэтому я думаю, что одна из составляющих такого механизма — это именно кэтч-ап-курс, который позволяет людям оставаться в потоке.

— Зачем сейчас поступать на журфак?

— Каждый раз, когда я начинаю читать курс, я говорю студентам, что не очень понимаю, зачем поступать на журфак, если они хотят писать новости. Потому что ты приходишь в редакцию, тебя бьют по голове 2 месяца, потом ты пишешь новости. То же самое про написание статей. То есть это сложнее, может, необходим будет талант, тебе нужен хороший редактор, который тебе объяснит. Но, в принципе, ты можешь этому сам научиться.

Журфак должен быть офицерской школой. Он должен выпускать понятливых медиаменеджеров — людей, которые готовы как минимум возглавить отдел сразу, после того, как они вышли, которые могут понять, как делаются коллективные материалы — сейчас почти ни один материал не делается в одиночку, — как составить контент-план, как его придерживаться, как перераспределить ресурсы, что такое гонорарный фонд, как с ним обращаться. Какие метрики задействовать в том или ином случае. Не уверен, что этому учат в полной мере.

Надеюсь, что мы скоро будем говорить со студентами про многоканальную дистрибуцию. Она подразумевает очень ясный ум. Ты должен любой материал видеть как совокупность компонентов, которые ты можешь с наименьшими потерями транслировать по разным каналам. Для этого ты должен понимать, какие форматы нативны, какие не нативны, что сработает, что не сработает, и быстро переобуваться вместе с изменениями. Это пока умеют недостаточно хорошо. Не могу сказать, что плохо, но недостаточно хорошо. 

Очень характерный пример — когда ты говоришь журналистам: «Давайте вы нам сверстаете „Сказку о колобке“ для Facebook, для Дзена, для ВКонтакте». А потом, когда кому-нибудь достаются Одноклассники, все начинают смеяться, потому что Одноклассники — это фу. А ты должен уметь работать с любым каналом, ты должен понимать, как это работает. 

— Три идеи или мысли за последнюю неделю?

— Первая мысль — встреча выпускников бесполезна. У меня всю прошлую неделю в WhatsApp была переписка, ребята наконец-то решили встретиться. Наверняка там напьются школьные любовники. Я вместо этого решил полететь в командировку в Екатеринбург. Это очень грустная мысль, которая во многом тебя меняет. В принципе, оказывается, что через несколько лет тебе это уже просто не нужно. Люди, с которыми ты провёл эти годы не так-то много значат.

Вторая мысль — когда мы говорим о медиапотреблении молодого поколения, мы совершаем огромную ошибку, потому что такого понятия как молодое поколение не существует Это я понял, разговаривая со своим крестником, ему 16. Он купил пуховик как у репера Фейса. Потом я разговаривал со своим сыном, которому 11, он считает, что слушать рэпера Фейса — западло. Я из этого сделал определённые выводы.

— Какие?

— Во-первых, я сделал вывод, что я никогда не повторю ошибки, говоря, что есть группа 16- и что у неё более или менее единые медиапривычки.

На западе многие сервисы запрещают доступ детям до 13 лет. А смартфон сейчас получают гораздо раньше 13 лет. Это означает, что все школьники сидят в Telegram, WhatsApp и Instagram, а во ВКонтакте и Facebook их не пускают до определённого момента. За два-три-четыре года они привыкнут к совершенно другим коммуникационным средам, чем привыкли те, кому больше 12-13, кто уже во ВКонтакте. Когда это всё разделится лет на 10, то окажется, что Вконтакте — для старпёров.

Financial Times спрашивал, чем пользуются школьники — оказывалось, что они используют огромное количество общалок, которые самоуничтожаются после просмотра, и совершенно не считают другие социальные среды своими. Когда они станут студентами, может быть, они туда пойдут. Это, мне кажется, очень важное понимание гранулированности, когда у детей ежегодно появляются новые технологии. Существуют поколение Warcraft, поколение WhatsApp, и они не одинаковы. В этом смысле это не культура, а субинструментальные страты.

Третья мысль — я не понимаю, когда мне прочесть все интересные книжки. Я не могу понять, когда мне успеть написать о них какие-то свои мысли, потому что они забываются, если о них не написать.

— За что вам больше всего стыдно?

— Один раз в жизни я написал джинсу и получил за это деньги. Мне тогда было лет 20. После этого стало так противно, что я этим больше не занимался никогда. Меня подташнивает до сих пор. Причем, я думал, что это, в общем-то, ОК, хотел попробовать, потому что это обещало большие деньги. Оно того не стоило.