← 
Все интервью

— Как ты с ленью справляешься?

— Хороший вопрос. Я фрилансер, у меня довольно странным образом устроен график, плюс я радикальная сова. В этом смысле год был вдвойне мучительным, потому что все самолеты на митинги, машины, выезжающие в Курск, всё уходило в пять утра. Я сбил себе полностью график, потому что, когда у меня нет съемок, я обычно ложусь в пять утра, а встаю в два часа дня. Обычно я ночами что-нибудь делаю: читаю, смотрю кино, сериалы, разбираю съемки, придумываю ходы и повороты в будущих историях.

С ленью я не то, чтобы борюсь — у меня либо есть съёмки, либо нет. Я всё же журналист. Моя деятельность во многом привязана к каким-то внешним событиям. У меня нет возможности лениться, да и просто я очень люблю снимать.

Например, я знаю, что у меня в следующий четверг будет какое-нибудь событие; я могу лениться или не лениться, но я пойду это снимать. Вот прямо сейчас я снимаю одну штуку, которую, скорее всего, уберут с первым рабочим днём. И соответственно, пока у меня есть время, — я снимаю.

Cиюминутность того, на чём базируется моя работа, приводит к тому, что лень практически невозможна.

Вообще, фрилансером быть довольно сложно. Я недооценивал уровень стресса, даже не в плане стабильности, а именно в плане необходимости постоянно быть наготове, или вести рабочие переговоры о будущей съёмке, или о прошлой съёмке, или о каких-нибудь принтах, или о книжке, или о всяких разных других проектах. Постепенно моя работа расползается в большое количество разных форматов и требует постоянно быть на связи. Это тяжело.

Тяжело особенно сейчас, зимой, как раз такая конкурсная пора, и нужно собирать истории, подавать их везде. Раньше я каждый год это делал «с кондачка», а сейчас решил серьезно взяться. Короче, большое количество работы требует какой-то постоянной включённости, и это немножко истощает. В этом плане, конечно, штатным фотографом быть веселей. Но зато нет возможности делать клёвые длинные проекты, придумывать новые форматы.

— Последняя книга, которая на тебя повлияла?

— Несколько лет назад я понял, что мне совсем не нравится читать фикшн и очень нравится читать нон-фикшн. Собственно, нон-фикшн я и читаю. Последняя книга, которая произвела на меня неизгладимое впечатление, — написанная Ларри Таем биография Бобби Кеннеди, младшего брата Джона Кеннеди. Я её летом прочитал. Сейчас заказал себе ещё одну недавно вышедшую книгу о нём же.

Мне вообще нравятся такие истории, масштабные, в которых берётся длительный период времени и показывается изменение характеров героев. Понятное дело, что жизнь не происходит за неделю, поэтому если ты прикладываешь очень много усилий, работаешь в течение длительного времени над историей, то в ней появляются такие сдвиги.

История Бобби — это как раз-таки история человека, который сначала был мерзким, грязным политическим технологом, который вел кампанию брата, подкупал волонтёров, делал адские вбросы в СМИ, обманывал всех вокруг, работал в комиссии Маккарти, которая занималась охотой на ведьм, поиском «скрытых коммунистов» в Голливуде среди актёров и режиссёров и вообще в американском обществе.

Потом, после смерти брата, он несколько лет провёл в депрессии, и неожиданно, когда уже все сроки прошли и уже технически было сложно организовать компанию, он решил избираться в сенат от Нью-Йорка, победил на выборах и за несколько лет превратился в либеральную звезду. Бобби лично ездил по дельте Миссисипи, общался с афроамериканцами, которые бедствовали, голодали, и решал их проблемы. В Нью-Йорке он сделал целый экспериментальный район, в котором были сложные социальные программы помощи беднякам.

История Кеннеди — про глубокую внутреннюю работу над собой. Человек был политтехнологом, генеральным прокурором, который за всеми следил, интриганом, а потом стал идеалистом-идеалистом, просто изменившись внутри.

Мне нравятся такие истории, где мелочи и совпадения приводят в итоге к значительным переменам. Истории, которые глобальнейшим образом повлияли на мир, в котором мы живём, и при этом являются производными миллиона каких-то совершеннейших случайностей.

— Фотопроект «Это Навальный», это такая же история? И вообще, что такое для тебя этот фотопроект, зачем ты его делаешь?

— Честно говоря, он сросся довольно спонтанно. Не то, чтобы я несколько лет вынашивал идею, она просто проистекает из моих рабочих принципов. Мне нравится быть независимым, нравятся сложные схемы, при которых каждая сторона выигрывает.

Когда Навальный решил выдвигаться, я понял, что это большая история, и что мне необходимо её снимать. Понял, что вокруг неё будет вакуум, её не будут освещать «РИА Новости», не будет освещать «ИТАР-ТАСС». 

Соответственно образовывается место для меня и для моих репортажей, потому что они получат банально больше внимания.

Я долго думал, как бы мне придумать условия, на которых это было бы приемлемо и для меня, и для штаба, а потом команда Навального неожиданно позвала меня снимать первое открытие штаба, в Питере, 4 февраля прошлого уже года.

Когда мы летели в Питер, Навальный летел в экономе. А я был почему-то уверен, что он летает в бизнесе. Я спросил у его сотрудников, почему они это не показывают, они ответили, что им бы не поверили.

В этот момент и сложилась идея: если не причёсывать картинку в целом, то и в фотографии из эконома поверят, а чтобы никто не сомневался в честности этих фотографий, снимать их должен независимый журналист, а не сотрудник штаба. Ну а мне благодаря этому удавалось получить максимально близкий доступ к самой большой российской политической истории прошлого года.

Дальше всё сложилось быстро, хоть и не без сложностей и конфликтов. Честно говоря, я ужасно удивлён, что эта конструкция за год не развалилась.

В принципе, во мне сочетаются две противоречивые черты: с одной стороны, часто, выходя на съёмку, я думаю о конкретной фотографии, которую я бы хотел там снять. Представляю себе кадр: слева сцена и митингует кто-нибудь, если это митинг, а справа дерево, и вот такая вот композиция. Это вредит, да и на деле никогда не выходят такие кадры. С большими проектами наоборот, я изначально не пытаюсь представить, что из них вырастет через год, да это и невозможно, и за прошлый год я ещё сильнее этому научился. Самый длинный проект, который я сейчас готовлю, буквально формулируется так: «давайте я пару лет поснимаю, а там посмотрим, что из этого срастётся».

С другой стороны, я верю, что большое количество мелких ситуаций могут сложиться в историческую ситуацию. Мне кажется, что любая серия, которой ты долго занимаешься, в какой-то момент сама тебя начинает вести, и твоя задача — просто не зевать и в нужный момент оказываться в нужном месте.

Так это оказалось с самыми виральными фотографиями с проекта, типа Доширака. Так это оказалось с самыми для меня значимыми, типа последствий атаки с зелёнкой.

— Как ты с ленью справляешься?

— Хороший вопрос. Я фрилансер, у меня довольно странным образом устроен график, плюс я радикальная сова. В этом смысле год был вдвойне мучительным, потому что все самолеты на митинги, машины, выезжающие в Курск, всё уходило в пять утра. Я сбил себе полностью график, потому что, когда у меня нет съемок, я обычно ложусь в пять утра, а встаю в два часа дня. Обычно я ночами что-нибудь делаю: читаю, смотрю кино, сериалы, разбираю съемки, придумываю ходы и повороты в будущих историях.

С ленью я не то, чтобы борюсь — у меня либо есть съёмки, либо нет. Я всё же журналист. Моя деятельность во многом привязана к каким-то внешним событиям. У меня нет возможности лениться, да и просто я очень люблю снимать.

Например, я знаю, что у меня в следующий четверг будет какое-нибудь событие; я могу лениться или не лениться, но я пойду это снимать. Вот прямо сейчас я снимаю одну штуку, которую, скорее всего, уберут с первым рабочим днём. И соответственно, пока у меня есть время, — я снимаю.

Cиюминутность того, на чём базируется моя работа, приводит к тому, что лень практически невозможна.

Вообще, фрилансером быть довольно сложно. Я недооценивал уровень стресса, даже не в плане стабильности, а именно в плане необходимости постоянно быть наготове, или вести рабочие переговоры о будущей съёмке, или о прошлой съёмке, или о каких-нибудь принтах, или о книжке, или о всяких разных других проектах. Постепенно моя работа расползается в большое количество разных форматов и требует постоянно быть на связи. Это тяжело.

Тяжело особенно сейчас, зимой, как раз такая конкурсная пора, и нужно собирать истории, подавать их везде. Раньше я каждый год это делал «с кондачка», а сейчас решил серьезно взяться. Короче, большое количество работы требует какой-то постоянной включённости, и это немножко истощает. В этом плане, конечно, штатным фотографом быть веселей. Но зато нет возможности делать клёвые длинные проекты, придумывать новые форматы.

— Последняя книга, которая на тебя повлияла?

— Несколько лет назад я понял, что мне совсем не нравится читать фикшн и очень нравится читать нон-фикшн. Собственно, нон-фикшн я и читаю. Последняя книга, которая произвела на меня неизгладимое впечатление, — написанная Ларри Таем биография Бобби Кеннеди, младшего брата Джона Кеннеди. Я её летом прочитал. Сейчас заказал себе ещё одну недавно вышедшую книгу о нём же.

Мне вообще нравятся такие истории, масштабные, в которых берётся длительный период времени и показывается изменение характеров героев. Понятное дело, что жизнь не происходит за неделю, поэтому если ты прикладываешь очень много усилий, работаешь в течение длительного времени над историей, то в ней появляются такие сдвиги.

История Бобби — это как раз-таки история человека, который сначала был мерзким, грязным политическим технологом, который вел кампанию брата, подкупал волонтёров, делал адские вбросы в СМИ, обманывал всех вокруг, работал в комиссии Маккарти, которая занималась охотой на ведьм, поиском «скрытых коммунистов» в Голливуде среди актёров и режиссёров и вообще в американском обществе.

Потом, после смерти брата, он несколько лет провёл в депрессии, и неожиданно, когда уже все сроки прошли и уже технически было сложно организовать компанию, он решил избираться в сенат от Нью-Йорка, победил на выборах и за несколько лет превратился в либеральную звезду. Бобби лично ездил по дельте Миссисипи, общался с афроамериканцами, которые бедствовали, голодали, и решал их проблемы. В Нью-Йорке он сделал целый экспериментальный район, в котором были сложные социальные программы помощи беднякам.

История Кеннеди — про глубокую внутреннюю работу над собой. Человек был политтехнологом, генеральным прокурором, который за всеми следил, интриганом, а потом стал идеалистом-идеалистом, просто изменившись внутри.

Мне нравятся такие истории, где мелочи и совпадения приводят в итоге к значительным переменам. Истории, которые глобальнейшим образом повлияли на мир, в котором мы живём, и при этом являются производными миллиона каких-то совершеннейших случайностей.

— Фотопроект «Это Навальный», это такая же история? И вообще, что такое для тебя этот фотопроект, зачем ты его делаешь?

— Честно говоря, он сросся довольно спонтанно. Не то, чтобы я несколько лет вынашивал идею, она просто проистекает из моих рабочих принципов. Мне нравится быть независимым, нравятся сложные схемы, при которых каждая сторона выигрывает.

Когда Навальный решил выдвигаться, я понял, что это большая история, и что мне необходимо её снимать. Понял, что вокруг неё будет вакуум, её не будут освещать «РИА Новости», не будет освещать «ИТАР-ТАСС». 

Соответственно образовывается место для меня и для моих репортажей, потому что они получат банально больше внимания.

Я долго думал, как бы мне придумать условия, на которых это было бы приемлемо и для меня, и для штаба, а потом команда Навального неожиданно позвала меня снимать первое открытие штаба, в Питере, 4 февраля прошлого уже года.

Когда мы летели в Питер, Навальный летел в экономе. А я был почему-то уверен, что он летает в бизнесе. Я спросил у его сотрудников, почему они это не показывают, они ответили, что им бы не поверили.

В этот момент и сложилась идея: если не причёсывать картинку в целом, то и в фотографии из эконома поверят, а чтобы никто не сомневался в честности этих фотографий, снимать их должен независимый журналист, а не сотрудник штаба. Ну а мне благодаря этому удавалось получить максимально близкий доступ к самой большой российской политической истории прошлого года.

Дальше всё сложилось быстро, хоть и не без сложностей и конфликтов. Честно говоря, я ужасно удивлён, что эта конструкция за год не развалилась.

В принципе, во мне сочетаются две противоречивые черты: с одной стороны, часто, выходя на съёмку, я думаю о конкретной фотографии, которую я бы хотел там снять. Представляю себе кадр: слева сцена и митингует кто-нибудь, если это митинг, а справа дерево, и вот такая вот композиция. Это вредит, да и на деле никогда не выходят такие кадры. С большими проектами наоборот, я изначально не пытаюсь представить, что из них вырастет через год, да это и невозможно, и за прошлый год я ещё сильнее этому научился. Самый длинный проект, который я сейчас готовлю, буквально формулируется так: «давайте я пару лет поснимаю, а там посмотрим, что из этого срастётся».

С другой стороны, я верю, что большое количество мелких ситуаций могут сложиться в историческую ситуацию. Мне кажется, что любая серия, которой ты долго занимаешься, в какой-то момент сама тебя начинает вести, и твоя задача — просто не зевать и в нужный момент оказываться в нужном месте.

Так это оказалось с самыми виральными фотографиями с проекта, типа Доширака. Так это оказалось с самыми для меня значимыми, типа последствий атаки с зелёнкой.

В 2016 я много работал в Америке, снимая предвыборную кампанию и работая над своим большим альбомом «Супервторник и другие дни недели». Я устраивал там всё сам. Вот есть пять—шесть дней в Новом Орлеане, и, чтобы отбить поездку, за эти шесть дней надо написать восемь репортажей. И ещё нужно снять главу для книжки, которую ты себе в целом не очень представляешь.

Естественно, ты готовишься, ищешь какие-то события заранее, выписываешь себе страницы заметок о городе, но единственный работающий метод — взять камеру и пройти 15 км в первый день, 15 во второй, и, скорее всего, лучшую фотографию ты снимешь на 14 или 15 километре, в тот момент, когда увидишь трамвай, идущий к твоему дому, но решишь продолжать работать до следующего.

Есть такая шутка в фотографической среде: «десантник сзади подойдёт с козой, бабка сыграет на баяне», и почему-то вот это происходит именно в последний момент, складывается вся картинка.

У меня были совершенно потрясающие ситуации в этом смысле. Например, в Питтсбурге у меня ничего не вязалось. Конечно, у меня были предподготовленные сюжеты, которые я снимал, но для съемки нужны случайности, они всегда лучше. А у меня ничего не складывалось: город классный, красный кирпич, заброшенные заводы, но ничего не складывалось, ещё и развалилось большое количество забивонов с разными интересными людьми. И я в какой-то момент, находясь в состоянии некоторой паники, решил: «Окей, вот я живу на окраине, а город треугольником выходит к даунтауну. Я сегодня за день пройду весь город от дома до даунтауна». И прошёл.

Уже к вечеру почувствовал запах мяса, просто сводящий с ума. А я был голодный, усталый, и зашёл. Это была индийско-мусульманско-халяльный мясной ресторан с большим набором непонятных мне блюд. Там висел телевизор, на котором показывали американский футбол, а под ним сидела пара черных чуваков в золотых цепях и кепках, рядом с ними пара мусульман, дальше индийская семья, и в этот момент картинка сложилась.

В 2016 я много работал в Америке, снимая предвыборную кампанию и работая над своим большим альбомом «Супервторник и другие дни недели». Я устраивал там всё сам. Вот есть пять—шесть дней в Новом Орлеане, и, чтобы отбить поездку, за эти шесть дней надо написать восемь репортажей. И ещё нужно снять главу для книжки, которую ты себе в целом не очень представляешь.

Естественно, ты готовишься, ищешь какие-то события заранее, выписываешь себе страницы заметок о городе, но единственный работающий метод — взять камеру и пройти 15 км в первый день, 15 во второй, и, скорее всего, лучшую фотографию ты снимешь на 14 или 15 километре, в тот момент, когда увидишь трамвай, идущий к твоему дому, но решишь продолжать работать до следующего.

Есть такая шутка в фотографической среде: «десантник сзади подойдёт с козой, бабка сыграет на баяне», и почему-то вот это происходит именно в последний момент, складывается вся картинка.

У меня были совершенно потрясающие ситуации в этом смысле. Например, в Питтсбурге у меня ничего не вязалось. Конечно, у меня были предподготовленные сюжеты, которые я снимал, но для съемки нужны случайности, они всегда лучше. А у меня ничего не складывалось: город классный, красный кирпич, заброшенные заводы, но ничего не складывалось, ещё и развалилось большое количество забивонов с разными интересными людьми. И я в какой-то момент, находясь в состоянии некоторой паники, решил: «Окей, вот я живу на окраине, а город треугольником выходит к даунтауну. Я сегодня за день пройду весь город от дома до даунтауна». И прошёл.

Уже к вечеру почувствовал запах мяса, просто сводящий с ума. А я был голодный, усталый, и зашёл. Это была индийско-мусульманско-халяльный мясной ресторан с большим набором непонятных мне блюд. Там висел телевизор, на котором показывали американский футбол, а под ним сидела пара черных чуваков в золотых цепях и кепках, рядом с ними пара мусульман, дальше индийская семья, и в этот момент картинка сложилась.

 

История сама выводит всегда, если ты приложил достаточное количество труда. Весь мой опыт говорит об этом. С Навальным то же самое.

— Почему Навальный в блоге иногда коверкает твою фамилию?

— Ой, ну это у нас давняя история, он меня раньше всегда называл «Фельдманидзе», ещё до кампании. В какой-то момент это начало меня так бесить, что я предложил ему спор, чтоб он каждый раз придумывал новое написание. Честно говоря, я этот спор давно выиграл, потому что он пару раз забыл меня исковеркать, а пару раз повторил. Но он поражение не признаёт.

— Есть какой-то снимок, за который тебе стыдно?

— Нет. Я довольно сильно морочусь по поводу этики, когда снимаю. Есть несколько съёмок, необходимость делать которые надо было себе объяснять. Например, это касалось съёмок украинских солдат, которые попали в плен, на сторону ДНР в Донецке, Иловайске в 2014 году.

Первый раз я столкнулся с этим во время «парада» пленных, когда их вели в Донецке по главной улице. Понятно, что по всем международным конвенциям это нарушение правил ведения войны и неуважение к пленным. При этом даже после этого парада у ДНР были способы превратить это в некоторую пиар-победу — всех этих людей потом сразу отправить домой. Однако этого они не сделали.

Я случайно оказался в Донецке перед этим, и было понятно, что это будет довольно жуткое зрелище, и я долго с собой говорил о том, почему это нужно и вообще приемлемо снимать. В итоге я понял, что родные пленных могут не знать, что они попали плен, и договорился с какими-то волонтёрами, которые занимались опознанием погибших, попавших в плен, и вернувшихся солдат, попавших в госпитали. И снимал этот парад не как фотограф, ищущий один главный кадр, а так, чтобы максимум лиц солдат было на картинках, чтобы их могли по ним опознать. В итоге, нескольких из них включили в списки на обмен, обменяли на кого-то, и они через несколько недель вернулись домой, как раз после первых мирных соглашений.

В октябре или в ноябре того года, я снимал в Иловайске солдат, которых заставляли от заката до рассвета якобы «восстанавливать Иловайск», хотя они просто кирпичи и шифер перекладывали в достаточно сильно разбитых зданиях, которые всё равно сносить пришлось бы. Мог ли я их снимать — этически сложный вопрос.

В советской фотографии, например, очень долго было принято снимать тюрьмы. Сначала их снимали в рамках советской благодушной концепции «мы снимаем людей, которые перековываются», потом их начали снимать с другой точки зрения, больше как какой-то «советский треш» или как «тёмную сторону жизни Советского Союза», которую позволялось снимать.

В советской фотографии насчёт этики не морочились, особенно фотографы, которые работали в крупных изданиях. Они спокойно снимали постановку, есть совершенно безумные истории про это. И уж тем более, не думаю, что до перестройки кого-то особо волновал вопрос этики в отношении людей, которые не могут дать согласия на съемку.

Сейчас это важно. И встаёт вопрос о том, как договариваться о разрешении на съёмку, с человеком, рядом с которым стоит конвоир с автоматом.

Сложно снимать людей, у которых нет свободы воли, свободы отказаться от того, чтобы я их снимал.

Мне кажется, что я всё сделал тогда правильно. Мы были тогда с пишущим, довольно аккуратно себя вели, заходили в комнаты, спрашивали, можно ли снимать. Если нам говорили «нет» — я не снимал. Мы старались сначала поговорить с группой пленных и конвоиром, потом мы старались разойтись, так чтобы конвоир не мог контролировать, что говорят одному из нас, и мы могли бы верифицировать историю. Мы спрашивали о том, издеваются ли, бьют ли, или есть ли иной абьюз.

Мне не стыдно за это. Мне кажется, мы всё сделали правильно. Есть люди, которых перестали бить из-за этого, есть люди, которые вернулись домой. В том же Иловайске прекратились эти работы в конце концов.

Но это непростой, конечно, вопрос.

— Окей, другой классический этический вопрос. Допустим, ты оказался в горячей точке, и перед тобой умирает человек, ты его будешь спасать или ты будешь фотографировать?

— Да, это, наверное, один из краеугольных этических камней в фотожурналистике. К счастью, я никогда не оказывался в такой ситуации.

Для себя я определил границу, за которой обычная задача фотографа прекращается — это ситуации прямой угрозы жизни и здоровью.

Одна из самых серьезных ситуаций, в которых я оказывался — состояние давки. Я был в давках на митингах, на вручении чемпионского кубка московскому «Спартаку», когда болельщиков пустили на поле, и так далее. Давка — это ужасно страшно, наверное самое пугающее из всего, что я видел, хотя в серьезных давках со смертями я и не был никогда.

В таких ситуациях снимать ты всё равно не можешь. Даже если вытянуть камеру вверх и снимать, хороший кадр не получится.

В давках я стараюсь ответственно себя вести, говорю всем «Успокойтесь, скажите вашим СОСЕДЯМ, ЧТОБы ОНИ ПЕРЕСТАЛИ ДВИГАТЬСЯ».

В классической ситуации из учебника журналистики, когда ты стоишь в поле, рядом с тобой ребенок, он умирает от голода, — мне сложно представить, чтобы выбор был необходим и неизбежен. Возможно это по-другому было 30 лет назад: у тебя плёнка, тебе нужно снять какие-то дубли, но сейчас, с RAW-файлами…

Вот опять же, почему нужна хорошая техника? Меня часто спрашивают, могу ли я снимать на любую камеру. Наверное, могу, но камера, которая есть у меня сейчас стоит кучу денег, потому что она надёжная, быстрая, позволяет мне меньше напрягаться, не получился у меня небольшой пересвет, смогу ли я его исправить, не получилась ли у меня ошибка по балансу белого.

Я, кстати, не очень хорошо различаю цвета, у меня частичная цветовая слепота, и мне намного проще снимать, понимая, что я приду домой и спокойно исправлю мелкие технические ошибки в фотографиях, если они случились — но зато я поймал интересный сюжет.

Естественно, я не совершаю обработки за рамками общепринятых пределов. Я правлю баланс белого и кроп делаю, или пересвет чуть-чуть убираю.

Моя камера снимает 12 кадров в секунду, и я понимаю, что успею сделать фотографии с этим условным мальчиком, а потом его спасти. Вряд ли за эту секунду с ним что-нибудь случится. Если бы на него камень бы падал, естественно, я бы его спасал. Что тут думать.

Мне кажется, что беда всех этих умозрительных ситуаций, — что они умозрительные. На практике они, к счастью, не случаются. Это лишь такой хитрый вопрос, который задают всем фотографам и ехидно смотрят на них, ожидая ответ.А когда похожие ситуации случаются, мне кажется, человека несёт поток, и он делает очень естественную и почти всегда правильную вещь.

— Можешь рассказать три каких-то идеи или мысли, которые ты понял за последнюю неделю? Не обязательно профессиональные, может быть чисто человеческое что-то.

— Често говоря, мне не хотелось бы на этот вопрос отвечать. Сейчас же праздники, работы нет, и у меня происходило много всякой рефлексии и семейных разговоров, и это слишком личная сфера.

— Кого хотелось бы сфотографировать?

— Я не портретист. Для меня фотография — история больше не про «кого», а про «что». И есть большое количество историй, которые я понимаю, что вряд ли когда-то сделаю.

Скажем, структура Илона Маска очень закрытая. Мне бы ужасно хотелось поснимать его, его офис, как происходит работа, SpaceX, ангар какой-нибудь. При этом я понимаю, что это недостижимо даже для американских журналистов. Когда мы работали вместе с американским изданием Mashable, я даже пробовал заходы делать, но всё это было безнадежно.

Мне бы хотелось сделать проект «Это Путин».

 На тех же самых условиях, без ограничений доступа, без контроля публикуемого, снимать то, что реально происходит вокруг президента. Мы же видим либо паркетные фотографии, где он жмёт кому-нибудь руку на международных переговорах, либо постановочные фотографии, где он сидит на пеньке и пьет чай с каким-нибудь Медведевым, и случайными рыбаками, с которыми неделю назад амфоры доставал, и которые еще когда-то были случайными учёными. Это ничего нам не рассказывает о том, что реально происходит.

Вот одна-единственная история из интересных мне, про Путина, наверное, невозможна. Любая другая история, которую я хочу сделать в России, мне кажется, достижима. И одна из больших таких историй, надеюсь, сложится через десять дней.

На меня в этом смысле очень сильно повлияла работа в Америке. Потому что это был очень сложный проект, который я делал год сам по себе. Не было бюджета, ничего. У меня не было никакого вообще доступа в политическую часть этой истории. Я никому не был нужен ни на митингах Хиллари, ни на митингах Трампа, и так далее. В результате у меня получился другой взгляд, чем у большинства снимавших это же фотографов: я снимал не Трампа в его личном самолете, а людей, которые приехали к нему на митинг. Людей, которые своему ребенку загладили волосы, как у Трампа, и наперебой говорят, почему они за него. И это не сделало историю хуже, это сделало её другой.

История про Навального сделана симметрично наоборот. Сделана почти портретно про человека, который является центром этого политического движения. Парадоксально, что там к таким людям было не пробиться, а здесь мало кто из фотографов ищет доступ.

И так, и так всё отлично работает. Понятное дело, что историю нужно балансировать, стараться снять обе стороны.

Куда сильнее я жалею, что сейчас не могу работать более-менее глобально: работая с Mashable, я снимал в Париже марш Республики после расстрела редакции Charlie Hebdo, снимал праймериз в Айове, снимал в Турции выборы президента…

Мне сильно этого не хватает, и к сожалению, я не вижу путей для восстановления этого доступа. Для глобальных изданий я интересен как журналист, живущий в Москве, а у российских изданий, тех, с кем я работаю, независимых, у них просто нет бюджетов на это.

Короче, я в этом смысле прагматик, и у меня поэтому нет мечты.

— Журналистика и фотография — это одно и то же или нет?

— Да, безусловно, если речь о фотожурналистике. Это разные способы рассказа. В последний год я чаще называю себя документальным фотографом, чем журналистом. Просто потому, что при запуске проекта «Это Навальный» я его справедливо назвал журналистским, и это вызвало в части журналистской среды некий батхёрт.

Я абсолютно убеждён, что все журналистские принципы по факту в проекте соблюдены, а нелинейная для журналистики логика его организации является следствием того, что замечательные люди, которые выписали меня из журналистов, не смогли за много лет в силу внешних и внутренних факторов создать медиа, которые могли бы себе позволить год работы над самой важной темой в стране. К сожалению, это делает непродуктивной дискуссию о том, можно ли было сделать этот проект по-другому. Очевидно, что нельзя.

Более того, о том же Навальном — надеюсь, всё сложится, — мы сейчас делаем параллельно ещё один проект, но для него нужен бюджет, а его в российских СМИ нет.

— А ты можешь рассказать про проект?

— К сожалению, нет. Он на стадии согласования, и я пока не могу. У меня сейчас такая странная стадия, когда один большой проект заканчивается, и два огромных и два довольно больших продолжаются или начинаются. Я поэтому про них не могу рассказывать.

Так вот, при этом у меня журналистская логика: я ищу, где происходит важное событие, как честно о нем рассказать, как правильно конвертировать свою ответственность перед зрителем в честность в рассказе истории. Конечно, это все делает меня в большей степени журналистом, нежели фотографом.

Для меня фотография — это способ рассказать историю, как для моей жены, журналистки, — текст. Вообще, я считаю себя лучшим журналистом, чем фотографом.

Я не могу сказать, что удовлетворен тем, как я фотографирую, выстраиваю композицию, нахожу цветовые рифмы, ритмы. Я учусь этому, не идеально это умею, и вижу большое поле для прогресса. Но мне помогает, что я нахожусь в поле своих же проектов. А вот умение их придумывать — это как раз журналистский навык.

Я понимаю, что если бы я был фотографом РИА Новости, мне нужно было бы снимать, как Путин жмёт кому-то руку, или волейбол, или показ мод. Я бы очень-очень плохо снял все три события, скорее всего. Потому что это специфические навыки, которых у меня нет, и это нормально.

— Можешь рассказать, что тебе не нравится в твоих проектах, что бы ты хотел улучшить?

— Это даже не что-то, что мне не нравится, это скорее что-то, на что я не обращаю достаточно внимания, снимая.

Российская фотография находится в условиях жутчайшего давления и дичайших профессиональных норм, выражающихся в нормализации постановки и показухи.

Проблема в том, что у нас почти нет традиции, школы. Когда советские фотографии стали присылать на World Press Photo, в какой-то момент там сделали, чтобы здесь не обижались, специальную категорию а-ля «фотографии доярок из Советского Союза». Иначе они не могли ничего выиграть, потому что там присылали фотографии пыток пленных во Вьетнаме, а тут фотографии доярок.

У российской фотографии нет истории. Есть много выдающихся фотографов и тогда (Альперт), и сейчас (Пономарев, Костюков, Максимишин и т. д.). Но это всё люди, которые, мне кажется, находятся немного в стороне от традиции. И находятся в таком безвоздушном пространстве. Никто из них не является фоторедактором, главой фотослужбы какой-нибудь огромной российской газеты типа «Коммерсанта», никто из них не является старшим фотографом с полным доступом в РИА Новости. Никто не закладывает визуальные в том числе традиции, как в Штатах делает The New York Times или агентство VII, например, чьи сотрудники преподают в университетах в той же Айове, например, не только в Москве. Да и вообще, мой любимый пример: в газете второго города Айовы, в котором живет 120 тысяч человек, столько же штатных фотографов, сколько в газете «Ведомости», четыре.

Мы все тут существуем сами по себе. Только я на ступень ниже нахожусь, чем те, кого перечислил.

Так вот, в профессиональной фотографической тусовке есть некоторое количество приёмов, которые в кадре ценятся. Например, цветовая рифма, когда у тебя есть красный объект в левой части, и в правой. Ритмы, когда объекты ритмично расположены в кадре, сложные композиционные треугольники и другие фигуры.

Я никогда фотографии не учился, только смотрел десятки тысяч фотографий, тысячи каждый день, в какие-то периоды.

Кроме того, я скорее снимаю от сюжета, от картинки, я не занимаюсь стрит-фотографией, где принципиальны именно визуальные штуки, делающие фотографию крепче.

Поэтому для меня это не столько вопрос критики фотографий, сколько вопрос критики восприятия. Но при этом я понимаю, что почти ничего не могу с этим сделать, кроме тренировки.

Вот я сижу и смотрю хорошие фотокниги, где фотограф «Магнума» использует эти треугольники. Стараюсь их видеть, но не везде их вижу. С другой стороны, я их часто снимаю неосознанно. Бывает, что на моих фотографиях видят какие-то композиционные элементы, которые я никогда, может, и не планировал туда включать или не замечал, когда снимал. Или замечал, но не осознавал.

— Можешь рассказать свой самый сложный жизненный выбор и как ты поступил в итоге?

— У меня всегда спрашивают, не было ли страшно в Украине, подразумевая, что я в некоторый момент сделал выбор и решил остаться. На самом деле, всё было совсем не так, потому что очень плавно нарастало количество насилия. Не было момента, когда вчера было спокойно, а завтра грозит пуля. И поэтому не было такой ситуации выбора.

Наверное, самый сложный выбор, который я делал, — это решение уйти из «Новой Газеты». Все же я работал там 6–7 лет. Я пришел туда блогером, снимающим для своего ЖЖ, который искал способы аккредитовываться, чтобы можно было снимать концерты и футбол, а неожиданно вырос в фотографа.

Для меня это было важным местом, и то, что мне пришлось оттуда уходить, было очень сложным выбором.

Я часто работаю в ситуации, когда границы и иерархия очерчены странно или сложно. В рамках того же проекта с Навальным было много ситуаций, когда были конфликты и хотелось всё бросить. У меня и в «Новой газете» сложно была устроена работа. Под меня там открывали ставку, я был в прямом подчинении главного редактора.

Сложным образом выстроенные отношения иногда приводят к тому, что новые текущие вопросы нарушают те правила, о которых вы договорились на берегу, и приходится уточнять договорённости. В случае с «Новой» это в какой-то момент стало невозможно, и единственный вариант — вообще уходить в неизвестность.

— Ты обычно находишь какие-то труднодоступные места для съёмки. Как это происходит?

— Это происходит от неизбежности. Я несколько лет назад пытался купить себе коптер. Это не сложно — купить коптер. Сложно — его не разбить. Я разбил коптер два раза, потратил огромное количество денег на ремонт и в итоге отдал его брату.

Рождённый снимать с земли летать не может.

Это для меня большая проблема. Сейчас «снимки сверху» — общепринятый стандарт в фотографии. Я, к сожалению, ничего с этим сделать не могу, может, мне нужно подождать еще пару поколений коптеров, пока они станут чуть-чуть более управляемыми.

Зато я неплохо умею находить окна, откуда будет хороший обзор. Например, в Москве часто проходят марши от Пушкинской площади до проспекта Сахарова по Бульварному кольцу. У меня есть на примете квартира, из которой идеальный вид на этом маршруте. Туда я всегда бегаю во время митингов.

Понятно, что в условном Кемерове, в котором ты проводишь всего десять часов, из которых три на митинге, единственная методика работы — это посмотреть вокруг, увидеть окна, которые выходят на нужную тебе сторону, примерно оценить, к каким подъездам они подходят, и идти к этим подъездам, пытаться договариваться с людьми.

Удивительным образом, как раз-таки в Кемерове, у меня это получилось, причем я дважды ошибся с точкой, был сначала левее сцены, потом правее. И во всех трёх квартирах, куда я стучался, меня пускали. Удивительная совершенно штука, невозможная в Москве.

В Екатеринбурге тоже я куда-то полез. Там была башня-свеча рядом с митингом, пришлось с консьержем договариваться. В Мурманске ещё смешнее получилось, потому что площадку с митингом было видно из моего гостиничного номера, и я понял это заранее, и убежал в номер во время митинга.

В общем, это очень ситуативная штука. Просто если ты настроен её найти, то ты её найдешь примерно в каждом третьем случае. При этом я очень не люблю то, что называю «шаткой высотой»: покрытую скользким рубероидом крышу или какие-нибудь козырьки, сделанные из гремящего гофрированного железа. Этого я стараюсь избегать, но обычно не получается. Если нужна такая картинка, то смотришь по сторонам и лезешь.

Находить нужные места — это, мне кажется, такой же навык, как умение вслепую выбирать выдержку. Просто большое количество подходов к снаряду приводит к тому, что ты научишься это делать.

— Какую черту в себе ты больше всего не любишь?

— Мне не нравится, что я такая сова. Это большая проблема. Наше государство устроено очень утренним образом. Редко в моей жизни встречались суды в 3 часа дня, они обычно случаются в 9 часов утра. Это большая проблема, правда.

Если говорить про личные черты, то я всегда существенно переоцениваю риски. Я не уверен, что это плохо, но это сильно нервирует.

Я готовлюсь к огромному количеству форс-мажоров и внештатных ситуаций, которые не случаются.

— Какой для тебя самый кайф в фотографии?

— Самый кайф в фотографии — когда ты делаешь такой кадр, что сразу ясно — всё, можно идти домой.

Естественно, ты домой не идёшь, а продолжаешь снимать, но с чувством, что что-то «сверх» сложилось. У меня такое было несколько раз.

Свежий пример, как раз, с картинкой по дороге в ЦИК. Когда Навальный с командой шёл по Никольской улице в ЦИК — это была очень сложная с технической стороны картинка, потому что я бежал по скользкой улице спиной вперед, и от коленок снимал на достаточно узкий угол. Лампочки вокруг мерцали и мне нужно было работать на довольно длинной выдержке, короче, это был дико сложный технически кадр, но когда я мельком посмотрел на камеру и понял, что кадр есть, стало понятно, что можно идти домой.

В октябре или в ноябре того года, я снимал в Иловайске солдат, которых заставляли от заката до рассвета якобы «восстанавливать Иловайск», хотя они просто кирпичи и шифер перекладывали в достаточно сильно разбитых зданиях, которые всё равно сносить пришлось бы. Мог ли я их снимать — этически сложный вопрос.

В советской фотографии, например, очень долго было принято снимать тюрьмы. Сначала их снимали в рамках советской благодушной концепции «мы снимаем людей, которые перековываются», потом их начали снимать с другой точки зрения, больше как какой-то «советский треш» или как «тёмную сторону жизни Советского Союза», которую позволялось снимать.

В советской фотографии насчёт этики не морочились, особенно фотографы, которые работали в крупных изданиях. Они спокойно снимали постановку, есть совершенно безумные истории про это. И уж тем более, не думаю, что до перестройки кого-то особо волновал вопрос этики в отношении людей, которые не могут дать согласия на съемку.

Сейчас это важно. И встаёт вопрос о том, как договариваться о разрешении на съёмку, с человеком, рядом с которым стоит конвоир с автоматом.

Сложно снимать людей, у которых нет свободы воли, свободы отказаться от того, чтобы я их снимал.

Мне кажется, что я всё сделал тогда правильно. Мы были тогда с пишущим, довольно аккуратно себя вели, заходили в комнаты, спрашивали, можно ли снимать. Если нам говорили «нет» — я не снимал. Мы старались сначала поговорить с группой пленных и конвоиром, потом мы старались разойтись, так чтобы конвоир не мог контролировать, что говорят одному из нас, и мы могли бы верифицировать историю. Мы спрашивали о том, издеваются ли, бьют ли, или есть ли иной абьюз.

Мне не стыдно за это. Мне кажется, мы всё сделали правильно. Есть люди, которых перестали бить из-за этого, есть люди, которые вернулись домой. В том же Иловайске прекратились эти работы в конце концов.

Но это непростой, конечно, вопрос.

— Окей, другой классический этический вопрос. Допустим, ты оказался в горячей точке, и перед тобой умирает человек, ты его будешь спасать или ты будешь фотографировать?

— Да, это, наверное, один из краеугольных этических камней в фотожурналистике. К счастью, я никогда не оказывался в такой ситуации.

Для себя я определил границу, за которой обычная задача фотографа прекращается — это ситуации прямой угрозы жизни и здоровью.

Одна из самых серьезных ситуаций, в которых я оказывался — состояние давки. Я был в давках на митингах, на вручении чемпионского кубка московскому «Спартаку», когда болельщиков пустили на поле, и так далее. Давка — это ужасно страшно, наверное самое пугающее из всего, что я видел, хотя в серьезных давках со смертями я и не был никогда.

В таких ситуациях снимать ты всё равно не можешь. Даже если вытянуть камеру вверх и снимать, хороший кадр не получится.

В давках я стараюсь ответственно себя вести, говорю всем «Успокойтесь, скажите вашим СОСЕДЯМ, ЧТОБы ОНИ ПЕРЕСТАЛИ ДВИГАТЬСЯ».

В классической ситуации из учебника журналистики, когда ты стоишь в поле, рядом с тобой ребенок, он умирает от голода, — мне сложно представить, чтобы выбор был необходим и неизбежен. Возможно это по-другому было 30 лет назад: у тебя плёнка, тебе нужно снять какие-то дубли, но сейчас, с RAW-файлами…

Вот опять же, почему нужна хорошая техника? Меня часто спрашивают, могу ли я снимать на любую камеру. Наверное, могу, но камера, которая есть у меня сейчас стоит кучу денег, потому что она надёжная, быстрая, позволяет мне меньше напрягаться, не получился у меня небольшой пересвет, смогу ли я его исправить, не получилась ли у меня ошибка по балансу белого.

Я, кстати, не очень хорошо различаю цвета, у меня частичная цветовая слепота, и мне намного проще снимать, понимая, что я приду домой и спокойно исправлю мелкие технические ошибки в фотографиях, если они случились — но зато я поймал интересный сюжет.

Естественно, я не совершаю обработки за рамками общепринятых пределов. Я правлю баланс белого и кроп делаю, или пересвет чуть-чуть убираю.

Моя камера снимает 12 кадров в секунду, и я понимаю, что успею сделать фотографии с этим условным мальчиком, а потом его спасти. Вряд ли за эту секунду с ним что-нибудь случится. Если бы на него камень бы падал, естественно, я бы его спасал. Что тут думать.

Мне кажется, что беда всех этих умозрительных ситуаций, — что они умозрительные. На практике они, к счастью, не случаются. Это лишь такой хитрый вопрос, который задают всем фотографам и ехидно смотрят на них, ожидая ответ.А когда похожие ситуации случаются, мне кажется, человека несёт поток, и он делает очень естественную и почти всегда правильную вещь.

— Можешь рассказать три каких-то идеи или мысли, которые ты понял за последнюю неделю? Не обязательно профессиональные, может быть чисто человеческое что-то.

— Често говоря, мне не хотелось бы на этот вопрос отвечать. Сейчас же праздники, работы нет, и у меня происходило много всякой рефлексии и семейных разговоров, и это слишком личная сфера.

— Кого хотелось бы сфотографировать?

— Я не портретист. Для меня фотография — история больше не про «кого», а про «что». И есть большое количество историй, которые я понимаю, что вряд ли когда-то сделаю.

Скажем, структура Илона Маска очень закрытая. Мне бы ужасно хотелось поснимать его, его офис, как происходит работа, SpaceX, ангар какой-нибудь. При этом я понимаю, что это недостижимо даже для американских журналистов. Когда мы работали вместе с американским изданием Mashable, я даже пробовал заходы делать, но всё это было безнадежно.

Мне бы хотелось сделать проект «Это Путин».

 На тех же самых условиях, без ограничений доступа, без контроля публикуемого, снимать то, что реально происходит вокруг президента. Мы же видим либо паркетные фотографии, где он жмёт кому-нибудь руку на международных переговорах, либо постановочные фотографии, где он сидит на пеньке и пьет чай с каким-нибудь Медведевым, и случайными рыбаками, с которыми неделю назад амфоры доставал, и которые еще когда-то были случайными учёными. Это ничего нам не рассказывает о том, что реально происходит.

Вот одна-единственная история из интересных мне, про Путина, наверное, невозможна. Любая другая история, которую я хочу сделать в России, мне кажется, достижима. И одна из больших таких историй, надеюсь, сложится через десять дней.

На меня в этом смысле очень сильно повлияла работа в Америке. Потому что это был очень сложный проект, который я делал год сам по себе. Не было бюджета, ничего. У меня не было никакого вообще доступа в политическую часть этой истории. Я никому не был нужен ни на митингах Хиллари, ни на митингах Трампа, и так далее. В результате у меня получился другой взгляд, чем у большинства снимавших это же фотографов: я снимал не Трампа в его личном самолете, а людей, которые приехали к нему на митинг. Людей, которые своему ребенку загладили волосы, как у Трампа, и наперебой говорят, почему они за него. И это не сделало историю хуже, это сделало её другой.

История про Навального сделана симметрично наоборот. Сделана почти портретно про человека, который является центром этого политического движения. Парадоксально, что там к таким людям было не пробиться, а здесь мало кто из фотографов ищет доступ.

И так, и так всё отлично работает. Понятное дело, что историю нужно балансировать, стараться снять обе стороны.

Куда сильнее я жалею, что сейчас не могу работать более-менее глобально: работая с Mashable, я снимал в Париже марш Республики после расстрела редакции Charlie Hebdo, снимал праймериз в Айове, снимал в Турции выборы президента…

Мне сильно этого не хватает, и к сожалению, я не вижу путей для восстановления этого доступа. Для глобальных изданий я интересен как журналист, живущий в Москве, а у российских изданий, тех, с кем я работаю, независимых, у них просто нет бюджетов на это.

Короче, я в этом смысле прагматик, и у меня поэтому нет мечты.

— Журналистика и фотография — это одно и то же или нет?

— Да, безусловно, если речь о фотожурналистике. Это разные способы рассказа. В последний год я чаще называю себя документальным фотографом, чем журналистом. Просто потому, что при запуске проекта «Это Навальный» я его справедливо назвал журналистским, и это вызвало в части журналистской среды некий батхёрт.

Я абсолютно убеждён, что все журналистские принципы по факту в проекте соблюдены, а нелинейная для журналистики логика его организации является следствием того, что замечательные люди, которые выписали меня из журналистов, не смогли за много лет в силу внешних и внутренних факторов создать медиа, которые могли бы себе позволить год работы над самой важной темой в стране. К сожалению, это делает непродуктивной дискуссию о том, можно ли было сделать этот проект по-другому. Очевидно, что нельзя.

Более того, о том же Навальном — надеюсь, всё сложится, — мы сейчас делаем параллельно ещё один проект, но для него нужен бюджет, а его в российских СМИ нет.

— А ты можешь рассказать про проект?

— К сожалению, нет. Он на стадии согласования, и я пока не могу. У меня сейчас такая странная стадия, когда один большой проект заканчивается, и два огромных и два довольно больших продолжаются или начинаются. Я поэтому про них не могу рассказывать.

Так вот, при этом у меня журналистская логика: я ищу, где происходит важное событие, как честно о нем рассказать, как правильно конвертировать свою ответственность перед зрителем в честность в рассказе истории. Конечно, это все делает меня в большей степени журналистом, нежели фотографом.

Для меня фотография — это способ рассказать историю, как для моей жены, журналистки, — текст. Вообще, я считаю себя лучшим журналистом, чем фотографом.

Я не могу сказать, что удовлетворен тем, как я фотографирую, выстраиваю композицию, нахожу цветовые рифмы, ритмы. Я учусь этому, не идеально это умею, и вижу большое поле для прогресса. Но мне помогает, что я нахожусь в поле своих же проектов. А вот умение их придумывать — это как раз журналистский навык.

Я понимаю, что если бы я был фотографом РИА Новости, мне нужно было бы снимать, как Путин жмёт кому-то руку, или волейбол, или показ мод. Я бы очень-очень плохо снял все три события, скорее всего. Потому что это специфические навыки, которых у меня нет, и это нормально.

— Можешь рассказать, что тебе не нравится в твоих проектах, что бы ты хотел улучшить?

— Это даже не что-то, что мне не нравится, это скорее что-то, на что я не обращаю достаточно внимания, снимая.

Российская фотография находится в условиях жутчайшего давления и дичайших профессиональных норм, выражающихся в нормализации постановки и показухи.

Проблема в том, что у нас почти нет традиции, школы. Когда советские фотографии стали присылать на World Press Photo, в какой-то момент там сделали, чтобы здесь не обижались, специальную категорию а-ля «фотографии доярок из Советского Союза». Иначе они не могли ничего выиграть, потому что там присылали фотографии пыток пленных во Вьетнаме, а тут фотографии доярок.

У российской фотографии нет истории. Есть много выдающихся фотографов и тогда (Альперт), и сейчас (Пономарев, Костюков, Максимишин и т. д.). Но это всё люди, которые, мне кажется, находятся немного в стороне от традиции. И находятся в таком безвоздушном пространстве. Никто из них не является фоторедактором, главой фотослужбы какой-нибудь огромной российской газеты типа «Коммерсанта», никто из них не является старшим фотографом с полным доступом в РИА Новости. Никто не закладывает визуальные в том числе традиции, как в Штатах делает The New York Times или агентство VII, например, чьи сотрудники преподают в университетах в той же Айове, например, не только в Москве. Да и вообще, мой любимый пример: в газете второго города Айовы, в котором живет 120 тысяч человек, столько же штатных фотографов, сколько в газете «Ведомости», четыре.

Мы все тут существуем сами по себе. Только я на ступень ниже нахожусь, чем те, кого перечислил.

Так вот, в профессиональной фотографической тусовке есть некоторое количество приёмов, которые в кадре ценятся. Например, цветовая рифма, когда у тебя есть красный объект в левой части, и в правой. Ритмы, когда объекты ритмично расположены в кадре, сложные композиционные треугольники и другие фигуры.

Я никогда фотографии не учился, только смотрел десятки тысяч фотографий, тысячи каждый день, в какие-то периоды.

Кроме того, я скорее снимаю от сюжета, от картинки, я не занимаюсь стрит-фотографией, где принципиальны именно визуальные штуки, делающие фотографию крепче.

Поэтому для меня это не столько вопрос критики фотографий, сколько вопрос критики восприятия. Но при этом я понимаю, что почти ничего не могу с этим сделать, кроме тренировки.

Вот я сижу и смотрю хорошие фотокниги, где фотограф «Магнума» использует эти треугольники. Стараюсь их видеть, но не везде их вижу. С другой стороны, я их часто снимаю неосознанно. Бывает, что на моих фотографиях видят какие-то композиционные элементы, которые я никогда, может, и не планировал туда включать или не замечал, когда снимал. Или замечал, но не осознавал.

— Можешь рассказать свой самый сложный жизненный выбор и как ты поступил в итоге?

— У меня всегда спрашивают, не было ли страшно в Украине, подразумевая, что я в некоторый момент сделал выбор и решил остаться. На самом деле, всё было совсем не так, потому что очень плавно нарастало количество насилия. Не было момента, когда вчера было спокойно, а завтра грозит пуля. И поэтому не было такой ситуации выбора.

Наверное, самый сложный выбор, который я делал, — это решение уйти из «Новой Газеты». Все же я работал там 6–7 лет. Я пришел туда блогером, снимающим для своего ЖЖ, который искал способы аккредитовываться, чтобы можно было снимать концерты и футбол, а неожиданно вырос в фотографа.

Для меня это было важным местом, и то, что мне пришлось оттуда уходить, было очень сложным выбором.

Я часто работаю в ситуации, когда границы и иерархия очерчены странно или сложно. В рамках того же проекта с Навальным было много ситуаций, когда были конфликты и хотелось всё бросить. У меня и в «Новой газете» сложно была устроена работа. Под меня там открывали ставку, я был в прямом подчинении главного редактора.

Сложным образом выстроенные отношения иногда приводят к тому, что новые текущие вопросы нарушают те правила, о которых вы договорились на берегу, и приходится уточнять договорённости. В случае с «Новой» это в какой-то момент стало невозможно, и единственный вариант — вообще уходить в неизвестность.

— Ты обычно находишь какие-то труднодоступные места для съёмки. Как это происходит?

— Это происходит от неизбежности. Я несколько лет назад пытался купить себе коптер. Это не сложно — купить коптер. Сложно — его не разбить. Я разбил коптер два раза, потратил огромное количество денег на ремонт и в итоге отдал его брату.

Рождённый снимать с земли летать не может.

Это для меня большая проблема. Сейчас «снимки сверху» — общепринятый стандарт в фотографии. Я, к сожалению, ничего с этим сделать не могу, может, мне нужно подождать еще пару поколений коптеров, пока они станут чуть-чуть более управляемыми.

Зато я неплохо умею находить окна, откуда будет хороший обзор. Например, в Москве часто проходят марши от Пушкинской площади до проспекта Сахарова по Бульварному кольцу. У меня есть на примете квартира, из которой идеальный вид на этом маршруте. Туда я всегда бегаю во время митингов.

Понятно, что в условном Кемерове, в котором ты проводишь всего десять часов, из которых три на митинге, единственная методика работы — это посмотреть вокруг, увидеть окна, которые выходят на нужную тебе сторону, примерно оценить, к каким подъездам они подходят, и идти к этим подъездам, пытаться договариваться с людьми.

Удивительным образом, как раз-таки в Кемерове, у меня это получилось, причем я дважды ошибся с точкой, был сначала левее сцены, потом правее. И во всех трёх квартирах, куда я стучался, меня пускали. Удивительная совершенно штука, невозможная в Москве.

В Екатеринбурге тоже я куда-то полез. Там была башня-свеча рядом с митингом, пришлось с консьержем договариваться. В Мурманске ещё смешнее получилось, потому что площадку с митингом было видно из моего гостиничного номера, и я понял это заранее, и убежал в номер во время митинга.

В общем, это очень ситуативная штука. Просто если ты настроен её найти, то ты её найдешь примерно в каждом третьем случае. При этом я очень не люблю то, что называю «шаткой высотой»: покрытую скользким рубероидом крышу или какие-нибудь козырьки, сделанные из гремящего гофрированного железа. Этого я стараюсь избегать, но обычно не получается. Если нужна такая картинка, то смотришь по сторонам и лезешь.

Находить нужные места — это, мне кажется, такой же навык, как умение вслепую выбирать выдержку. Просто большое количество подходов к снаряду приводит к тому, что ты научишься это делать.

— Какую черту в себе ты больше всего не любишь?

— Мне не нравится, что я такая сова. Это большая проблема. Наше государство устроено очень утренним образом. Редко в моей жизни встречались суды в 3 часа дня, они обычно случаются в 9 часов утра. Это большая проблема, правда.

Если говорить про личные черты, то я всегда существенно переоцениваю риски. Я не уверен, что это плохо, но это сильно нервирует.

Я готовлюсь к огромному количеству форс-мажоров и внештатных ситуаций, которые не случаются.

— Какой для тебя самый кайф в фотографии?

— Самый кайф в фотографии — когда ты делаешь такой кадр, что сразу ясно — всё, можно идти домой.

Естественно, ты домой не идёшь, а продолжаешь снимать, но с чувством, что что-то «сверх» сложилось. У меня такое было несколько раз.

Свежий пример, как раз, с картинкой по дороге в ЦИК. Когда Навальный с командой шёл по Никольской улице в ЦИК — это была очень сложная с технической стороны картинка, потому что я бежал по скользкой улице спиной вперед, и от коленок снимал на достаточно узкий угол. Лампочки вокруг мерцали и мне нужно было работать на довольно длинной выдержке, короче, это был дико сложный технически кадр, но когда я мельком посмотрел на камеру и понял, что кадр есть, стало понятно, что можно идти домой.

У меня есть кадр от 29 апреля 2013 года, тогда задержали Лёшу Гаскарова, антифашиста, по Болотному делу. В конце заседания по мере пресечения, как всегда, в Басманном суде, у меня получился кадр, я до сих пор его ужасно люблю, хотя какие-то его детали могли бы быть чуть лучше.

Для меня это до сих пор один из самых важных и удачных кадров. Ну и вообще дело 6-го мая было для меня большой и важной историей, я снимал все эти суды по мере пресечения, неделями жил в Басманном суде, со мной до сих пор здороваются приставы. Ну, потому что почти никто это не снимал, была какая-то небольшая группа поддержки, несколько человек — и я.

Таких фотографий, как с Лёшей, я наверное, сделал штук пять за всё время.

Ещё, конечно, дни запуска каждого краудфандингового проекта, когда я вижу 50-100-200 человек, которые в сумме потратили 100–200 тысяч рублей на мою будущую книжку, о которой они пока имеют лишь смутное представление — тоже кайф.

Так было с американской книжкой, потому что я весь тот год не писал, что именно снимаю. Я публиковал тексты о политике, но не писал вообще о том, что снимаю повседневную жизнь в Америке. И глубокой ночью, лёжа в техасском мотеле, запустил проект, сделал рассылку по всем, кто купил мою предыдущую книжку за несколько лет до этого, твитнул, в фейсбук написал — никогда так не нервничал. По техасскому времени было три утра, а я не мог заснуть, хоть наутро и была съемка.

Я лежал и офигевал, глядя на счётчик, который показывал, как десятки людей вкладываются в мой проект, о котором они вообще понятия не имели.

Вкладывают большие деньги, ну по моим меркам реально большие, книги, к сожалению, недёшевы. Сам я, конечно, покупаю такие книжки, но для меня это одна из больших статей расходов.

Я бесконечно ценю людей, которые покупают книжки или принты, потому что фриланс очень нестабилен. Российские медиа очень бедные, у них маленькие гонорары. Западные СМИ — богатые, но я по разным причинам не очень часто с ними работаю. Да и им не нужна Россия еженедельно и ежедневно.

Для меня вообще основой профессионального спокойствия является знание о том, что большое количество людей покупали и покупают мои книжки, покупали и покупают принты с моими фотографиями. Конечно, это огромная радость и гордость, что эти люди вообще есть вокруг меня. Я многих из них знаю лично. Особенно тех, кто три моих книжки купили, например, или принт.

Для меня возможность работать напрямую с читателем сама по себе очень ценна. Это довольно очевидные вещи, любой музыкант будет так же говорить, но это и правда так. Краудфандинг — вдвойне ценная штука, потому что я три с половиной года назад первую книжку про Украину издал с его помощью. Тогда было понятно, что невозможно никак иначе издать такую книгу в России. Мои следующие, наверное, можно было бы издать как-то по-другому, но мне даже нравится работать вот так, напрямую.

Я всерьёз верю в возможность продолжать работу благодаря этим простым инструментам. Не СМИ, не издательствам, не кинокомпаниям, а непосредственно благодаря людям, которые напрямую покупают фотографии и книги.

— А если бы было достаточное количество людей, которое бы у тебя покупали, ты бы перестал публиковаться в СМИ?

— Если бы этих людей было бы в пять-десять раз больше, чем сейчас, я бы перестал искать заказы иностранных СМИ. Я бы не перестал работать с «Медузой» и главным изданием про русский тлен — «Медиазоной», потому что для меня это системообразующие российские издания. Издания, которые я читаю с первого дня. Издания, которые глобально, грандиозно, институционально помогают мне с моей работой, не только заказами: аккредитациями, советами, поддержкой моих личных проектов и так далее. Я бесконечно им благодарен, да и просто горжусь быть с ними связанным.

Медуза для меня — это феникс, берёзка, растущая и бурно цветущая посреди пустыни.

Возможность работать с Медузой, я искренне это говорю, для меня большая гордость. Я редко выбираюсь последние полтора года в отпуск, но выбираясь в отпуск, всегда стараюсь найти пересадку в Риге, так, чтобы провести там пять часов, и поболтать с кем-нибудь из друзей, там работающих. Если у меня будет возможность работать с ребятами из «Медузы», я буду с ними работать. Работать с ними в каком-то другом формате, даже просто публиковать у них истории, не снимать для них ежедневно и регулярно.

Есть большое количество историй, которые требуют большого бюджета, даже просто расходного: перелеты, поездки, ночёвки. К сожалению, мне сложно представить такое количество людей, которые покупали бы столько принтов, чтобы я мог сам по себе это делать.

Весной я запущу формат, который, как я надеюсь, позволит намного большему количеству людей на бумаге смотреть то, что я делаю. Я надеюсь, что если этот формат пойдёт и выйдет на хорошие тиражи, и при этом будет конвертироваться в принты и во всякие разные вытекающие из этого проекты, может быть, у меня получится увеличить степень независимости. И один большой проект, который я планирую, как раз не подразумевает никакой публикации за время работы. Подразумевает большой бюджет, размазанный на долгий срок.

Другой большой проект, очень короткий и очень интенсивный, требует большого количества перелётов и переездов, и он невозможен без СМИ. И он невозможен не просто без медиа, он невозможен не в формате рекламного спецпроекта. Мне бы хотелось этого избежать, но, к сожалению, — это невозможно. Мне здесь ценнее сделать проект, чем стоять в красивой позе в белом костюме.

Вообще, я понимаю, что то странное состояние, в котором находятся наши СМИ, оно, к счастью и сожалению одновременно, создаёт большой вакуум. Я понимаю, что я этим вакуумом пользуюсь неполноценно. Я, например, почти совсем не умею вести Instagram, понимаю, что сейчас это одна из главных социальных сетей, но не очень её чувствую. Несколько лет назад принял не очень правильно решение вести свой Instagram по-английски и публиковать там фотографии, снятые на телефон и несущие художественную ценность. Я вот сейчас сделал Instagram проекта про Навального и понимаю, что в проектном формате это работает.

Я понимаю, что есть гигантское пространство, в котором можно работать самому и, может быть, обеспечить себе если не полную автономность, то существенную ее часть. Посмотрим. По крайней мере, те проекты, которые я собираюсь делать, — совсем не «Это Навальный», это про другое и в какой-то степени для другой аудитории.

Я надеюсь, что у меня получится расширить или срастить две разные аудитории с разными интересами и привести всё это к какому-то кумулятивному эффекту.

Фотография в целом — медиум, находящийся в печальном состоянии.

Это не делает её хуже или лучше, печатная пресса тоже стагнирует, но мы видим, что происходит в Америке, что всё равно нет медиа эффективнее, чем The New York Times и Washington Post.

Я мечтаю, чтобы это пришло в равновесие, и фотография вместе с печатью выжили бы. Поэтому в моём идеальном мирке хотелось бы работать в газете а-ля The New York Times, в самой большой газете в России, каким был «Коммерсант» в начале нулевых. Национальной газетой, задающей национальный дискурс, не как «Первый канал», «Известия», какой-нибудь таблоид, а огромным, грандиозным изданием. К сожалению, в России любая такая конструкция нестабильна, она не может просуществовать долгое время по понятным политическим причинам.

Короче говоря, хотелось бы, чтобы и фотография существовала бы спокойнее, и печатные газеты существовали бы спокойнее, и жизнь была бы спокойнее. Но я не уверен, что это возможно.

Для меня это до сих пор один из самых важных и удачных кадров. Ну и вообще дело 6-го мая было для меня большой и важной историей, я снимал все эти суды по мере пресечения, неделями жил в Басманном суде, со мной до сих пор здороваются приставы. Ну, потому что почти никто это не снимал, была какая-то небольшая группа поддержки, несколько человек — и я.

Таких фотографий, как с Лёшей, я наверное, сделал штук пять за всё время.

Ещё, конечно, дни запуска каждого краудфандингового проекта, когда я вижу 50-100-200 человек, которые в сумме потратили 100–200 тысяч рублей на мою будущую книжку, о которой они пока имеют лишь смутное представление — тоже кайф.

Так было с американской книжкой, потому что я весь тот год не писал, что именно снимаю. Я публиковал тексты о политике, но не писал вообще о том, что снимаю повседневную жизнь в Америке. И глубокой ночью, лёжа в техасском мотеле, запустил проект, сделал рассылку по всем, кто купил мою предыдущую книжку за несколько лет до этого, твитнул, в фейсбук написал — никогда так не нервничал. По техасскому времени было три утра, а я не мог заснуть, хоть наутро и была съемка.

Я лежал и офигевал, глядя на счётчик, который показывал, как десятки людей вкладываются в мой проект, о котором они вообще понятия не имели.

Вкладывают большие деньги, ну по моим меркам реально большие, книги, к сожалению, недёшевы. Сам я, конечно, покупаю такие книжки, но для меня это одна из больших статей расходов.

Я бесконечно ценю людей, которые покупают книжки или принты, потому что фриланс очень нестабилен. Российские медиа очень бедные, у них маленькие гонорары. Западные СМИ — богатые, но я по разным причинам не очень часто с ними работаю. Да и им не нужна Россия еженедельно и ежедневно.

Для меня вообще основой профессионального спокойствия является знание о том, что большое количество людей покупали и покупают мои книжки, покупали и покупают принты с моими фотографиями. Конечно, это огромная радость и гордость, что эти люди вообще есть вокруг меня. Я многих из них знаю лично. Особенно тех, кто три моих книжки купили, например, или принт.

Для меня возможность работать напрямую с читателем сама по себе очень ценна. Это довольно очевидные вещи, любой музыкант будет так же говорить, но это и правда так. Краудфандинг — вдвойне ценная штука, потому что я три с половиной года назад первую книжку про Украину издал с его помощью. Тогда было понятно, что невозможно никак иначе издать такую книгу в России. Мои следующие, наверное, можно было бы издать как-то по-другому, но мне даже нравится работать вот так, напрямую.

Я всерьёз верю в возможность продолжать работу благодаря этим простым инструментам. Не СМИ, не издательствам, не кинокомпаниям, а непосредственно благодаря людям, которые напрямую покупают фотографии и книги.

— А если бы было достаточное количество людей, которое бы у тебя покупали, ты бы перестал публиковаться в СМИ?

— Если бы этих людей было бы в пять-десять раз больше, чем сейчас, я бы перестал искать заказы иностранных СМИ. Я бы не перестал работать с «Медузой» и главным изданием про русский тлен — «Медиазоной», потому что для меня это системообразующие российские издания. Издания, которые я читаю с первого дня. Издания, которые глобально, грандиозно, институционально помогают мне с моей работой, не только заказами: аккредитациями, советами, поддержкой моих личных проектов и так далее. Я бесконечно им благодарен, да и просто горжусь быть с ними связанным.

Медуза для меня — это феникс, берёзка, растущая и бурно цветущая посреди пустыни.

Возможность работать с Медузой, я искренне это говорю, для меня большая гордость. Я редко выбираюсь последние полтора года в отпуск, но выбираясь в отпуск, всегда стараюсь найти пересадку в Риге, так, чтобы провести там пять часов, и поболтать с кем-нибудь из друзей, там работающих. Если у меня будет возможность работать с ребятами из «Медузы», я буду с ними работать. Работать с ними в каком-то другом формате, даже просто публиковать у них истории, не снимать для них ежедневно и регулярно.

Есть большое количество историй, которые требуют большого бюджета, даже просто расходного: перелеты, поездки, ночёвки. К сожалению, мне сложно представить такое количество людей, которые покупали бы столько принтов, чтобы я мог сам по себе это делать.

Весной я запущу формат, который, как я надеюсь, позволит намного большему количеству людей на бумаге смотреть то, что я делаю. Я надеюсь, что если этот формат пойдёт и выйдет на хорошие тиражи, и при этом будет конвертироваться в принты и во всякие разные вытекающие из этого проекты, может быть, у меня получится увеличить степень независимости. И один большой проект, который я планирую, как раз не подразумевает никакой публикации за время работы. Подразумевает большой бюджет, размазанный на долгий срок.

Другой большой проект, очень короткий и очень интенсивный, требует большого количества перелётов и переездов, и он невозможен без СМИ. И он невозможен не просто без медиа, он невозможен не в формате рекламного спецпроекта. Мне бы хотелось этого избежать, но, к сожалению, — это невозможно. Мне здесь ценнее сделать проект, чем стоять в красивой позе в белом костюме.

Вообще, я понимаю, что то странное состояние, в котором находятся наши СМИ, оно, к счастью и сожалению одновременно, создаёт большой вакуум. Я понимаю, что я этим вакуумом пользуюсь неполноценно. Я, например, почти совсем не умею вести Instagram, понимаю, что сейчас это одна из главных социальных сетей, но не очень её чувствую. Несколько лет назад принял не очень правильно решение вести свой Instagram по-английски и публиковать там фотографии, снятые на телефон и несущие художественную ценность. Я вот сейчас сделал Instagram проекта про Навального и понимаю, что в проектном формате это работает.

Я понимаю, что есть гигантское пространство, в котором можно работать самому и, может быть, обеспечить себе если не полную автономность, то существенную ее часть. Посмотрим. По крайней мере, те проекты, которые я собираюсь делать, — совсем не «Это Навальный», это про другое и в какой-то степени для другой аудитории.

Я надеюсь, что у меня получится расширить или срастить две разные аудитории с разными интересами и привести всё это к какому-то кумулятивному эффекту.

Фотография в целом — медиум, находящийся в печальном состоянии.

Это не делает её хуже или лучше, печатная пресса тоже стагнирует, но мы видим, что происходит в Америке, что всё равно нет медиа эффективнее, чем The New York Times и Washington Post.

Я мечтаю, чтобы это пришло в равновесие, и фотография вместе с печатью выжили бы. Поэтому в моём идеальном мирке хотелось бы работать в газете а-ля The New York Times, в самой большой газете в России, каким был «Коммерсант» в начале нулевых. Национальной газетой, задающей национальный дискурс, не как «Первый канал», «Известия», какой-нибудь таблоид, а огромным, грандиозным изданием. К сожалению, в России любая такая конструкция нестабильна, она не может просуществовать долгое время по понятным политическим причинам.

Короче говоря, хотелось бы, чтобы и фотография существовала бы спокойнее, и печатные газеты существовали бы спокойнее, и жизнь была бы спокойнее. Но я не уверен, что это возможно.