← 
Все интервью

Сергей Пономарёв

Фото — Александр Куликов

— Когда вы в последний раз полноценно отдыхали?

— Я трудоголик. Если неделю ничего не делаю — начинаю нервничать и стучать ножками. Мне хочется какого-то дела.

Полноценно последний раз отдыхал на Новый год. Мы ездили во Вьетнам с детьми, грелись, купались и катались на винд-сёрфинге.

— Что для вас значит «ничего не делать»?

— Если на следующей неделе ничего не происходит.

Я проработал в Ассошиэйтед Пресс восемь лет, а потом стал фрилансером. Открыт всем ветрам, доступен для любых заказов, но горизонт планирования ограничен двумя неделями. Постоянно живу в таком режиме.

Когда я не очень понимаю, что буду делать в течение следующих шести недель — начинаю сильно нервничать.

Когда я не очень понимаю, что буду делать в течение следующих шести недель — начинаю сильно нервничать.

— Как вам винд-сёрфинг?

— Я вообще сноубордист, который вырос в компании сноубордистов.

Они начинали ещё когда сноубордистов не пускали на подъёмники и приходилось подниматься по склону пешком.

— Почему не пускали?

— Мне рассказывали, что в конце 90-х считалось, что подниматься на подъёмнике сноубордисту травмоопасно. Это вообще непонятный вид спорта — доска какая-то.

По работе мне пришлось научиться кататься на горных лыжах, потому что нужно было снимать чемпионат по горным лыжам и балансировать на борде с большим рюкзаком техники за спиной — невозможно.

Короче, я всегда был за зимние виды спорта. Последние несколько лет езжу в Гудаури отдыхать.

Очень часто я совмещал катание с работой, то есть ехал на чемпионат и потом оставался на пару дней покататься. Мне удалось так в Швеции покататься, в Ванкувере, в Альпах и на свежеоткрытом Архызе.

Однажды, когда обсуждали отпуск, послал детям две картинки: доска на воде (сёрф) и доска на снегу (сноуборд). Дети выбрали воду, но им не понравилось. В конце отпуска сказали, что хотят в горы обратно.

— В сноуборде и в фотографии есть общее?

Фотография гораздо богаче и шире сноуборда. Эмоции сноуборда — исключительно спортивные, а эмоции от фотожурналистики — совершенно другие. Там всё зависит от того, снимаешь ли ты в студии или ездишь на войну с фотоаппаратом.

Путешествуешь не ты, а твой фотоаппарат.

Путешествуешь не ты, а твой фотоаппарат.

Фотографирование занимает около 15% от работы, потому что очень важно простроить логистику, наладить связи с местными, понять канву истории и только потом ты достаёшь фотоаппарат из сумки и начинаешь снимать.

— Вы можете вспомнить ваш самый сложный выбор?

Он мне до сих пор аукается — моё желание уйти на фриланс. Я работал в очень крупном уважаемом международном агентстве, у меня была абсолютно вся техника: от 16 до 600, у меня было несколько камер, был полный технический полёт, но чего-то всё равно не хватало. Хотелось заниматься теми историями, которые были бы мне самому интересны.

В 2012 году мне нужно было снимать чемпионат Европы, потом Олимпиаду, потом парочку показов мод и ещё Евровидение. Вся работа заключалась в том, чтобы докатить до некой точки тележку с фотоаппаратом, встать в определённое место, поснимать определённое время, всё собрать и уехать обратно в гостиницу. Многим так нравится, а мне хотелось ветра.

— Скучно.

— Да, я ж восемь лет проработал и по сто раз всё это делал уже. У меня стало меняться мировоззрение, я стал понимать, что мне проще подойти, чем приблизить объективом.

Мне хотелось попробовать поснимать какие-то большие проекты, которыми я сам бы мог руководить, сам придумывать.

— Краудфандинг — это тоже история про это?

— Краудфандинг — это наша новая реальность. Всё началось, когда журналисты завели аккаунты в социальных сетях. Мы вдруг поняли, что наши читатели могут общаться с нами напрямую, но отождествляя нас с изданиями.

У многих западных журналистов в аккаунтах написано: «RT does not mean endorsement». То есть, то, что я ретвичу — это в канве моих интересов, но это не моё личное мнение.

Мне показалось, что следующий шаг после прямого общения журналистов с читателями — краудфандинг. Теперь мы можем получать деньги напрямую от наших подписчиков и в соответствии с их заказом выпускать продукт.

— Какая последняя книга, которая на вас повлияла?

— Сейчас, залезу в свой Букмейт.

Очень люблю Зыгаря. Всю «Кремлёвскую рать» прочёл на одном дыхании и сейчас борюсь с «Империя должна умереть».

Карнеги, к сожалению, как-то проскочил мимо меня, когда я учился в университете. Много вещей, которые я узнал, набив кучу синяков, были описаны в его книжке.

«Зулейха открывает глаза». Такие книги нужно читать раз в пять лет, чтобы понимать, через какие страдания и зверства прошло наше государство, чтобы не допускать мракобесия, которое сейчас происходит с реставрацией образа Сталина как эффективного менеджера.

Прочёл на одном дыхании

Борюсь

Много вещей, которые я узнал, набив кучу синяков, были описаны в его книжке

Такие книги нужно читать раз в пять лет

Советский союз — такое странное образование, у которого верхушка была максимально оторвана от народа. Мы знаем очень много о том, что происходило наверху, как это всё загнивало и разваливалось, но мы совершенно не знаем, что происходило внизу. 

История Зулейхи ещё довоенная, но это совершенно удивительная история простой женщины. Без репрессий она спокойно просидела бы всю жизнь на печи, мыла бы посуду и пряла бы пряжу. А попав в другие условия она нашла в себе силы, чтобы выживать среди тайги.

— Интересно было бы сделать фотоисторию Зулейхи?

— Да, конечно. С другой стороны — это очень долгая история, она заняла бы несколько лет, пришлось бы договариваться с красноармейцами, потом с НКВД, потом с ней…

Журналисту всегда сложно. Его обычно воспринимают как участника одной из сторон. Очень часто мне приходится долго и нудно объяснять: «Ребята, на самом деле всё не так, я не хочу что-то пропагандировать и кого-то возвеличивать, хочу просто посмотреть и снять всё как есть, без прикрас». Мне в ответ: «А какой месседж в этом будет, если без прикрас?». Я говорю: «Такой, какой есть».

Фотография — один из самых честных и понятных всем медиумов. Эти снимки попадут в историю, и я снимаю скорее для потомков, чем для современников.

Фотография — один из самых честных и понятных всем медиумов. Эти снимки попадут в историю, и я снимаю скорее для потомков, чем для современников.

— Всегда получается так дистанцироваться?

— Я стараюсь. За годы работы накопил достаточный багаж цинизма и построил серьёзную стену, которая мне помогает. Это такой профессиональный барьер, который не даёт увиденному проникнуть в центр эмоций, где плач и нелогичное поведение. Может быть, я варюсь в собственном соку, но мне это помогает не разбиться в слёзы при виде первого беженца.

Думаю, похожая ситуация у полевых врачей или волонтёров, которые работают в горячих точках. У них тоже есть некий моральный блок. Это понимание того, что мы все бренны и не нужно делать из этого трагедию. Если человека ранили — есть алгоритм помощи, если человек оказался беженцем — есть другой алгоритм.

Наше общество многообразно. Есть люди, которые не хотят выходить из дома, но готовы жертвовать деньги. Есть другие, которые хотят почувствовать себя важным с помощью общественно полезного дела. Есть люди, которые готовы связать эти две разности.

В нормально функционирующем европейском обществе очень сильно развита система благотворительных организаций. Они финансируются с помощью пожертвований и перераспределяют их в пользу тех, ради кого они работают: детей-сирот, беженцев, больных раком. Им нужна моя работа, чтобы показать ради чего они всё это делают, чтобы человек пошёл и перевёл свои сто рублей на счёт этого фонда.

У нас, когда смотрят на фотографии детей-сирот, к примеру, говорят: «Зачем вы нас пугаете?».

— Почему?

— Я думаю, это последствия самоизоляции, железного занавеса. Я помню лихие 90 и перестройку, когда самим прокормиться денег не хватало, чего уж тут о благотворительности говорить.

Возможно общество способно на благотворительность только когда само прожило пару десятков лет без войны и экономического кризиса.

— Вы как-то говорили: «Если у тебя есть бирочка лауреата „Пулитцера“, то в американских СМИ тебе открыто больше дверей, чем простому журналисту». И как?

Помогает. У тебя есть некий знак качества, люди верят твоим материалам и относятся к ним с бóльшим уважением, чем к аналогичным другого журналиста без регалий.

Я не стараюсь бравировать Пулитцером. Он скорее для редакторов, которым теперь не нужно изучать мои работы. Я не несу это как флаг и не вставляю в свою подпись в письмах.

Все кому интересно — могут об этом погуглить. Когда они гуглят — их отношение серьёзно меняется. Недавно у меня была съёмка, я снимал историю про футбольных фанатов. Они сначала отказывались работать со мной, потом погуглили и сказали «окей».

— Что дальше, после Пулитцера?

— Я не стремлюсь за наградами. Мне раньше хотелось, а потом я понял, что гораздо важнее иметь интересную работу, делать интересные проекты, не грустить, не черстветь душой и не возводить себя в пантеон.

— Какой самый главный кайф в вашей профессии?

— Я снимаю очень сложносочинённые композиции, у меня много планов в кадре. Когда у меня картинка технически правильно складывается, всё на своих местах, всё гармонично — это кайф. Таких кадров за всю жизнь у меня было около 20-30.

(после интервью я попросил Сергея прислать несколько фотографий для примера — И. S.)

Мне самому очень сложно оценивать свои снимки, потому что я помню ситуацию, которая разворачивалась вокруг фотографии. Я помню эмоции, которые я испытывал, когда снимал этот кадр, и часто эти эмоции мешают хладнокровному отбору. Я всегда прошу редакторов оценить фотографии, чтобы они отобрали лучшие. Они оценивают беспристрастно.

— Какие минусы вас как фотографа?

Я пытаюсь улучшить в себе фотографическое мышление, мышление моментом. Это когда тебе нужно запечатлеть один момент и ты не думаешь о долгом отрезке времени, ты думаешь о доле секунды. Когда она произойдёт, где тебе нужно оказаться, какое там освещение — это всё, чем я занимаюсь.

Фотография довольно странный жанр. Она никак не умирает.

Фотография довольно странный жанр. Она никак не умирает.

Некоторые фотографы стремятся уйти в видео, но там нужно другое мышление. Нужно снимать начало действия, совершение этого действия и его конец. Нужно думать более расширенными временными рамками. Для фотографического мышления нужно постоянно держать себя в форме.

— Получается?

— Когда как. Иногда нужно отдыхать. Иногда нужно потренироваться, чтобы выйти на пик формы. У меня бывает, что я приезжаю из командировок и видеть камеру не могу. Достала. Бывает, что после первого перерыва ты пытаешься привыкнуть к тому, что мир нужно снова видеть через видоискатель.

— Были моменты, когда хотелось всё бросить?

— Естественно, бывают моменты отчаяния, когда наваливается десяток разных проблем с разных сторон и все нужно решать одновременно. Появляется желание плюнуть на всё и заняться чем-то другим.

К сожалению, у меня так случилось, что фотографией я начал заниматься ещё в школе и не могу представить себя в другой профессии.

— Когда последний раз был момент отчаяния?

— Месяца полтора назад. Была очень тяжёлая командировка, я добился сложного снимка, за которым охотился целый год и внутри наступил катарсис. Всё, я его сделал, он здесь. Год я охотился и теперь эта фотография просто лежит файлом у меня в папке, а ещё нужно сделать кучу всего, чтобы она жила, чтобы её можно было опубликовать и нафига это всё? Может пойти таксистом работать?

— Хотелось бы?

— В юности пытался подрабатывать, но творческая профессия — это наркотик. Она затягивает.

— В чём была сложность фотографии?

Она была связана с религией (на просьбу прислать фотографию Сергей ответил отказом, объяснив, что пока не публикует фото из книги — И. S.).

Это мой личный долгосрочный проект — книга о беженцах в Европе. Я жил одно время в Амстердаме, снимал беженцев там, сейчас снимаю беженцев в Берлине.

Сложность была в том, что я долго искал нужную церковь, долго искал человека, долго получал разрешение…

Церковь конвертирует иранцев, иракцев и афганцев в христиан. Многие люди говорят, что впервые в жизни узнали, что такое любовь и сострадание именно в церкви. Ислам всё-таки довольно воинственная религия.

Есть и оборотная сторона медали — людям, конвертировшимся, грозит смертная казнь на родине.

Тяжело было договориться о съёмке. В Германии же вообще фотографировать очень сложно, там законы хорошо защищают персональные данные людей. Уговорами, объяснениями, рассказом о проекте, разговорами со священником и героями — получилось. Даже на службы пришлось ходить с ними, чтобы герои просто привыкли ко мне.

— Вы верующий?

— Агностик скорее. Я в мечетях был в общей сложности в десять раз больше, чем в церкви. В любой арабской стране, если ты снимаешь какую-то историю, то она как-то касается ислама. Поэтому в пятницу ты идёшь на молебен.

Это сложная психологическая борьба с собой, потому что тебе нужно прийти в здание, где сидит полторы тысячи мужиков и начать их снимать. Но для меня снимать в церкви не значит, что меня покарает Господь или превратит меня в соляной столп.

— О чём вы думаете, когда стоите на службе?

— О свете. Как он падает, как светит.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Не знаю. Всё, чего не хватает — какие-то мелкие сиюминутные желания, которые всегда можно удовлетворить.

Хотелось бы, чтобы моя страна была более мудрой в своём поведении и не чувствовала себя осаждённой крепостью.

Хотелось бы, чтобы моя страна была более мудрой в своём поведении и не чувствовала себя осаждённой крепостью.

Я лично из-за этого часто страдаю как русский. К тебе начинают относиться как к пугалу и строить различные препоны.

Очень тяжело было находиться в Голландии после сбитого боинга. Я снимал историю про сирийку, которая в Голландии запустила свою компанию по кейтерингу еды. Как-то она повезла заказ одной семье, предупредив их, что с ней ещё будет фотограф. Хозяйка этой семьи меня спрашивает: «Вы откуда?». Я говорю: «Из России». Она от меня отшатывается и с испуганными глазами говорит: «Я очень боюсь русских».

— У вас есть образ прекрасной России будущего?

— Нет, он как-то не складывается. Мы очень разношёрстные.

— Когда я смотрел ваши фотографии из шахт в Киргизии мне сразу вспомнился Себастио Сальгадо. Нужно ли пытаться избегать копирования других фотографов?

Пономарёв

Сальгадо

— Абсолютно не нужно.

Вам вспомнился Сальгадо, потому что у нас одинаковая фактура. Мы оба снимали шахтёров. Посмотрите серию Макса Мармура «Люди угля» — та же самая фактура. Все мы крутимся вокруг одного, но снимаем с разными стилистическими подходами.

Говорить о копировании других фотографов — неправильно. Все мы строим свои кадры по принципам художников эпохи Возрождения. Лучший способ сделать что-то новое — интерпретировать искусство.

— За что вам больше всего стыдно?

— Стыдно? За поступки, когда ты себя не контролируешь и эмоции выходят.

— Какую черту в себе вы больше всего не любите?

— Неприветливость. Мне люди часто говорят, что я отталкиваю людей с первого взгляда. Я пытаюсь с этим бороться.

Не люблю, что позволяю себе расслабиться. Я бросал курить, не курил два года, потом расслабился, купил пачку сигарет и понеслось. Уже месяц курю. Жалею. Нужно как-то опять собраться с силами, дать себе зарок и опять не курить.

— О чём вы чаще всего думали за последнюю неделю?

— По работе всё. Есть проект — книга про поселение беженцев, есть история про аральское море, там много логистических проблем. Скоро чемпионат мира футболу, очень хочется его избежать.

Ещё есть фотографическая рутина: есть гранты, на которые нужно податься, есть дедлайны конкурсов, за которыми нужно следить. Это не для выигрыша, а чтобы в форме себя держать.

— Когда вы фотографируете, что для вас важно: чтобы фотография была искусством или отвечала вопросам редакционной политики?

— Никакой редакционной политики для меня не существует. Я фрилансер.

Мои заказчики заказывают мою работу, потому что это работа Сергея Пономарёва, а не иллюстрация к чему-то.

Мои заказчики заказывают мою работу, потому что это работа Сергея Пономарёва, а не иллюстрация к чему-то.

Это очень хай-энд фотография. Конечно, ты можешь получить кота в мешке, но это будет авторское видение.

У меня есть выработанный стиль, есть набор цветов, в которых я работаю и заказчики примерно понимают, что они получат. Идея в том, что заказчики очень хорошо знают стили разных фотографов: Дэниел Береулак, Адам Фергюсон, Уильям Дэниелс, Кевин Фрайер. У всех фотографов разные стили, хотя все работают в одном поле фотожурналистики. Заказчики для иллюстрации материала тасуют фотографов как колоду карт.

Есть ли фотографы лучше Пономарёва. Аудио.

— Есть фотографы лучше вас?

Есть, я не ставлю себя на вершину. Иногда есть химия с историей, а иногда — нет.

Я очень люблю Кевина Фрайера. Мы с ним работали когда-то и его скилл — просто недостижим. Он доказывает это с каждым разом. Это видение, это умение человека выбрать место, момент. И все потом смотрят на снимок и балдеют.

World Press Photo. Kevin Frayer. General News, second prize

У фотографов нет такого, что мы ходим толпой и все снимаем одинаковое. Если мы вдруг оказываемся в одном месте, то каждый расходится в свою сторону. Мы не ходим тропами друг-друга.

— Какие у вас отношения с детьми?

Это сложный вопрос, я развёлся и дети со мной не живут.

Я стараюсь научить ребёнка с малых лет нести ответственность за свои действия и принимать самому решения. Пусть будут шишки и синяки, но ребёнок должен уметь нести ответственность за свои поступки.

Я считаю, что если ребёнок хочет попробовать табак или алкоголь, то я не буду препятствовать, но лучше это сделать вместе, для контроля.

Я считаю, что если ребёнок хочет попробовать табак или алкоголь, то я не буду препятствовать, но лучше это сделать вместе, для контроля.

Я считаю, что иностранные языки — краеугольный камень. К сожалению, это не находит поддержки у моей старшей дочери — у неё с языками никак. Она выбрала одним из экзаменов на ОГЭ биологию. Это было не самое правильное решение, потому что там маленький допустимый уровень ошибок и нужно много чего учить. А она подумала, что биология — птички, собачки, животные…

— Если к вам подойдёт ваш ребёнок и скажет, — «Папа, я хочу пойти по твоим стопам и стать фотографом, вы станете его отговаривать?

— Они уже постоянно с фотоаппаратом. Но сейчас у них такой возраст, они видят себя в зеркале и то, что они видят им не нравится, поэтому они стали негативно относиться к фотоаппарату. Фотография — не династийная профессия. Всё в ней очень быстро меняется.

Сейчас даже слово «фотография» становится архаизмом. Все говорят «фотка».

— С детьми часто получается видеться?

— Хотелось бы чаще. У них школа, экзамены, куча всяких дел. Я могу чаще видеться по утрам или в первой половине дня, а они наоборот — во второй, которая у меня всегда занята.

— В вашей речи после Пулитцера, если я правильно понял, был упор на то, что маленький человек — жертва «несправедливой системы». Но мне кажется, что Гоголь писал о другом: маленький человек даже в несправедливой системе может проявлять фантастические высоты духа.

— Я сказал что suffering expands people, в этой борьбе с системой он достигает высот. Страдание расширяет людей. Такая же история с Зулейхой.

Мы очень много обсуждали с коллегами беженцев: почему они так бросились в это путешествие? Почему прошли пол Европы, но попали в другую систему, где-то более жёсткую, чем в их родной стране? Образы Акакия Акакиевича в «Шинели» и беженцы, закутанные в серые одеяла, визуально для меня схожи.

— Когда вы последний раз плакали?

— Всякие а-ля голливудские фильмы пробивают на слезу. У них заложено это по сюжету. Последний раз плакал на «Движении вверх». Ну, так, выдавил пару слёз.

— Вы часто говорите: «Мы перегрузились визуальной информацией». Как с этим бороться?

— Ты не можешь с этим бороться, ты должен просто создавать цепляющий уникальный контент.

Когда вы идёте по шумной улице и вдруг слышите музыку, вы её отделяете от шума. Тоже самое с визуальным шумом. В нём человек может выделять красивые кадры.

Я никогда не думаю о красоте кадра во время съёмки, но думаю, как будет выглядеть кадр в финале, какие фильтры я наложу.

— Как бы вы хотели умереть?

— Внезапно.