← 
Все интервью

Алексей Венедиктов

Алексей Венедиктов

Алексей Венедиктов

— О чём вы мечтаете?

— Мечтаю увидеть внука от сына, которому 17 лет. Увидеть следующее поколение Алексея Венедиктова и спокойно уйти в вечность. Больше ничего не надо, всё остальное у меня есть.

— Как у вас складываются отношения с сыном?

— У нас партнёрские отношения. Когда человеку 17 лет, он выше тебя ростом, необходимо понимать, почему и что он хочет. Необходимо помогать ему в том, чтобы он реализовал свою мечту.

Его ошибки будут его, а не мои ошибки. Этому я учу. Главное, чтобы папа был рядом всегда, когда нужна помощь. И даже когда не нужна.

— Последний пример, когда вы ему помогли с чем-то серьёзным.

— Он хочет быть лётчиком гражданской авиации. Я договорился со своими друзьями в «Аэрофлоте» — он получил возможность ходить и заниматься на симуляторах, на которых тренируются настоящие пилоты. Не каждому это позволено, но у меня есть друзья, которые выполнили мою просьбу. Сын в восторге, у него получается или не получается.

Не получается — это его ответственность, получается — это моя удача.

Не получается — это его ответственность, получается — это моя удача.

Недавно у сына возникло желание прыгнуть с парашютом. Конечно, я был против, а мама лежала с валидолом. Тем не менее, сын убедил, что это серьезно, что ему надо себя испытать, что это не баловство, не каприз. Я опять договорился с друзьями: на подмосковной базе мне нашли хорошего тренера. Даже, если я понимаю, что это каприз, и баловство, значит, я помогу его капризу и баловству осуществиться.

— Никогда не было ощущения, что каприз и баловство могут перейти какие-то границы?

— Конечно. Сын — человек достаточно свободный. У меня одни границы, у него другие. Я думаю, что я должен идти за его границами, а не он за моими. Кажется, что пока я рядом, он будет пробовать больше, будет более безответственным. Зачем я буду сейчас его ограничивать? Его жизнь потом ограничит.

— Когда вам было последний раз по-настоящему страшно?

— По-настоящему страшно было в 94-м году в Чечне — меня вывели на расстрел. Это было так страшно, что я ничего не помню. Всё как в тумане.

Я только помню эту стену, выщербленную пулями, к которой они меня поставили.

Я жил с этим страхом, я живу с этим страхом.

— За что вам больше всего стыдно?

— Стыд — это такое же чувство как любовь, которое ржавеет, осыпается, снова возникает. Чтобы совсем было стыдно, чтобы я жил с этим чувством — такого нет. Есть какие-то поступки, но чтобы я всё время вспоминал, как о Чечне, — нет, такого. Нет, пожалуй. Ничего такого я в своей жизни непоправимого не сотворил. Непоправимого!

— Расскажите о последнем стыде, который вы вспоминаете.

— Не помню.

— Чего вам не хватает в жизни?

— Времени.

— Как справляетесь?

— Никак не справляюсь. У меня столько дел, друзей, идей, замеса, поездок, что я просто рушусь без сил и вынужден отменять какие-то свои истории.

— Это обидно — отменять какие-то свои истории?

— Я отношусь к этому философски. Это же жизнь, всегда должно чуть-чуть не хватать. Невозможно всё имплантировать, это скучно. 

Всегда должно оставаться чувство неутолённого голода.

Всегда должно оставаться чувство неутолённого голода.

Просто сил нет, времени, жалко. Но это теоретически жалко, а на самом деле требует отбора. Тогда ты живёшь более качественно: ты отбираешь встречи, людей, занятия, сериалы, книги, фильмы. Отбор — это всегда хорошо.

— Какие у вас принципы отбора?

— Интуитивные абсолютно. Сегодня я выбрал вот так, а завтра, может быть, в той же ситуации я выбрал бы другое. Принципов нет.

— Когда вы последний раз плакали?

— На каком-то сериале или кино. Что-то такое сентиментальное из меня выжали. Я не всплакнул, но глаза налились.

Если говорить серьезно — плачу, когда умирают друзья, уходят близкие люди. Трудно иногда держать себя в узде, когда люди уходят. Моложе меня — особенно.

— Скажите мне, молодому, неопытному журналисту, можно ли заниматься журналистикой в России, и при этом ни разу не делать что-то, что мне не хочется, за деньги? Не торговать собой.

— Нет, невозможно.

Журналист — это профессия, также как профессия врач или профессия столяр, или профессия политик. Ты нанимаешься за деньги для того, чтобы выполнить заказ.

У нас в коридоре фотографии людей, но с половиной я бы в жизни не встречался, если бы не моя профессия, потому что они интересуют нашу аудиторию. Я за заработную плату с ними работаю, как любой журналист. Замените слово «журналист» на «врач». Можно, чтобы врач не за деньги оперировал? Можно, только он голодный будет и у него руки будут дрожать. Это профессия, вы за неё получаете деньги.

Опять же — есть мои моральные стандарты, есть мои профессиональные стандарты. По моим моральным стандартам делать интервью с господином Ле Пеном, главой тогда Французского нацфронта, это никак. Но он пришёл в моё рабочее время, и я сделал, и получил за это зарплату от «Эхо Москвы», а не от Ле Пена.

Если дать возможность журналисту выбирать с кем он работает — это неправильно.

Если дать возможность журналисту выбирать с кем он работает — это неправильно.

Это как врачу выбирать: я не буду оперировать женщин или я не буду оперировать мусульман, или я не буду оперировать ещё кого-то — это неправильно, ты получаешь зарплату за эту работу, ты должен сделать.

— Это сложно — приводить какие-то профессиональные стандарты в соответствие с личными?

— Нет. Я напомню, что по первой жизни я учитель истории. У меня бывали дети абсолютные негодяи, но я обязан был их учить. Мои моральные принципы, — послать их вон, чтобы они не мешали классу. А мои профессиональные принципы — дать им образование и поставить им итоговую оценку. Просто надо понимать, что или ты меняешь профессию, или ты становишься отшельником, уходишь, садишься на столб, тогда твои моральные принципы в порядке.

Меняй профессию, если моральные принципы мешают тебе работать.

Меняй профессию, если моральные принципы мешают работать.

— Если бы вы могли сейчас получить от судьбы карт-бланш на то, чтобы мгновенно освоить абсолютно любую новую область. Что бы вы освоили?

— Я бы освоил английский. Этого мне не хватает в жизни. Незнание английского языка в моей жизни и в моей профессии — это тяжёлая история.

Я бы попросил, помимо, как обычно, здоровья, долголетия, всем счастья и пусть никто не уйдёт обиженным, я бы попросил знание языков — английский и китайский.

— Английский, китайский, а ещё какие языки?

— Все! Вообще все! Надо с людьми общаться. Счастье — это коммуницирование с другими людьми, обмен взглядами. Между нами не должно стоять языкового барьера.

— У вас есть рецепт, как добиться успеха в журналистской профессии и при этом не поехать головой?

— Смотрите, нет никакой журналистской профессии. Есть масса разных профессий. Я, например, очень хороший интервьюер, неплохой модератор и отвратительный новостник. Это всё журналистская профессия. Поэтому надо самосовершенствоваться в профессии.

В нашей профессии журналистской нет никаких ограничений. Никаких!

В нашей профессии журналистской нет никаких ограничений. Никаких!

Если ты самосовершенствуешься, если ты любопытствуешь, если ты готовишься, то тогда ты становишься всё лучше и лучше. Ты упорно можешь заниматься самообразованием, тебе абсолютно не требуется каких-то сложных или дорогих предметов. Просто надо стараться.

 Какие черты в себе вы больше всего не любите?

— Трусость. Я постоянно трушу, всегда в этом состоянии, всего боюсь. Боюсь смерти, потери близких, летать на самолёте, быть далеко от сына, если с ним что-то случится. Я всего боюсь.

— Как справляетесь с этим?

— Вот я сижу же здесь (в редакции «Эха» — И.С.). Глаза боятся, а руки делают.

— Как вы боретесь с ленью?

— Я не борюсь с ней, я мечтаю о ней.

Лень — это праздник. Я могу остаться дома, отменить всё, взять книжку или iPad, закрыть дверь в комнату и лениться целый день. Поэтому я очень люблю летать самолётами, когда телефоны не работают. Ты лениво сидишь в кресле и не другие выбирают за тебя, что тебе делать. Просто сидишь ты один. Короче, я не борюсь, я отдаю себя на волю лени. Но она у меня слабая, побеждает редко.

— А для вас выбирают другие, что вам делать?

— Нет, это обстоятельства. И я должен среди обстоятельств выбирать, что я делаю. Другие не выбирают, никто и никогда.

— Последняя книга, которая на вас повлияла?

— Я даже не могу сказать. Я читаю не с целью влияния, а с целью расширения образования, если говорить о non-fiction. Ну, вот книга Петра Авена «Время Березовского» вызвала во мне огромное чувство брезгливости.

Она лицемерная, она претендует на то, что она исчерпывающая, она не является исчерпывающей, она искажает ту историческую реальность, в которой я сам существовал и был, как говорит Екатерина Шульман, «актором». Я вижу, где враньё, я вижу, где передёргивание, понимаю, что это не случайность, это не ошибка. Это сознательное выстраивание мифа.

Для меня Березовский всегда был врагом. Для Авена был в значительной степени другом. Это я должен был написать такую книгу и стремиться к такой цели — к его умалению и искажению. А получилось наоборот. Как правильно сказал Демьян Кудрявцев, «обычно после драки кулаками машут проигравшие», а тут победитель. Березовский умер и ответить некому. Это вызывает чувство брезгливости.

Она лицемерная, она претендует на то, что она исчерпывающая, она не является исчерпывающей, она искажает ту историческую реальность, в которой я сам существовал и был, как говорит Екатерина Шульман, «актором». Я вижу, где враньё, я вижу, где передёргивание, понимаю, что это не случайность, это не ошибка. Это сознательное выстраивание мифа.

Для меня Березовский всегда был врагом. Для Авена был в значительной степени другом. Это я должен был написать такую книгу и стремиться к такой цели — к его умалению и искажению. А получилось наоборот. Как правильно сказал Демьян Кудрявцев, «обычно после драки кулаками машут проигравшие», а тут победитель. Березовский умер и ответить некому. Это вызывает чувство брезгливости.

Я согласился участвовать в дискуссии с Авеном в январе в Екатеринбурге по поводу этой книги, где я уже сказал ему всё, что я про это думаю. Я сказал это публично, ещё скажу в «Ельцин Центре». Но это та книга, которая вызвала во мне желание вне книжного мира про неё сказать в негативном смысле.

— Вы хотите написать книгу-опровержение?

— Я могу написать такую книгу, но я не буду её писать. Я даже могу написать такую книгу, которую написал господин Вольф про Трампа, но я не буду её писать.

— Почему?

— Потому что жизнь не закончилась, потому что люди меняются, потому, что как только ты заканчиваешь писать, это становится отдельной историей. Мне это зачем? Люди меняются. Я знал Путина другим. Какой он настоящий — тот, который был, какой он сейчас или тот, который будет? А книга останется на какой-то точке, я буду выглядеть смешным. А зачем я буду выглядеть смешным?

— Идеи или мысли, о которых вы чаще всего думаете за последнюю неделю?

— Да я как-то думаю о смерти, потому что я человек уже поживший.

Я думаю, что будет с моей семьёй, когда меня не будет.

Я думаю, что будет с моей семьёй, когда меня не будет.

— Как бы вы хотели умереть?

— Заснуть и не проснуться, ничего героического.

— Что будет с семьёй?

— Ну, я как бурундук, зарываю стартовые капиталы в разных дуплах, я бы сказал.

— В российских?

— В российских и не в российских, потому что семья будет выбирать сама, как она будет дальше без меня.

Ещё объясняю сыну тайны мироздания.

— Давайте приоткроем одну из тайн.

— Если бы вы носили фамилию Венедиктов, тогда бы я вам объяснил.

— Какой главный кайф в том, чтобы быть Венедиктовым?

— Это коммуникация с людьми новыми и неожиданными. Фамилия даёт возможность, фамилия — бренд. Люди хотят со мной знакомиться и разговаривать. Я начинаю знакомиться и разговаривать с людьми, с которыми я бы никогда не познакомился, если бы я не был тем, кем я есть. Если это люди интересные, значительные — это кайф. Они тебе добавляют угол зрения.

Главный кайф в том, чтобы быть Венедиктовым. Аудио.

icons8-play_record

— Вас многие называют одним из лучших интервьюеров России.

— И это правда.

— Что вы чувствуете по этому поводу?

— Я чувствую, когда я обманываю их ожидания, я чувствую неудобство, когда у меня интервью выходит, по моей оценке, на 4 — это значит, я не доработал на один балл. И это обязывает.

— Часто это бывает?

— Каждый раз.

У меня очень мало пятёрочных интервью, я всегда перечитываю, пересматриваю, перелистываю, с маркером в руках, где я выпустил, где я не дотянул. Где я! Не где гость, а где я. И, конечно, это бывает часто. Каждый раз это бывает, грубо говоря.

— Пример последней недоработки вашей в интервью?

— У меня в эфире был посол США Джон Хантсман после публикации кремлёвского списка. Через несколько часов. И поскольку был перевод — я не понимал нюансы его ответов, мои вопросы очень часто соскальзывали.

У меня было ощущение, что Джон Хантсман пользуется этим и уходит. Я его не могу дожать, потому что я не носитель языка, потому что дело в интонации, в нюансе, а не в переводе. И, несмотря на то, что интервью прогремело, агентства, все на него ссылаются, все мне звонили, говорили: «Хорошо ты его раскрыл»! Но я-то понимаю, что, если бы я говорил по-английски, если бы я слышал по-английски, если бы я был носитель языка, я бы сделал это лучше.

Ловить интонацию в интервью — самое важное. И когда человек уходит, увиливает, если ты делаешь это интервью на том же языке, ты это понимаешь, чувствуешь, туда прыгаешь. А если ты это делаешь с опозданием, ты выглядишь как клоун. А поскольку ты не хочешь выглядеть как клоун, ты этого не делаешь.

Я готов быть смешным, но тогда, когда я решаю, что сейчас мне выгодно быть смешным.

Я готов быть смешным, но тогда, когда я решаю, что сейчас мне выгодно быть смешным.

— Когда вам последний раз было выгодно быть смешным?

— Когда вместо меня на пресс-конференцию к Путину пошёл Алексей Соломин и мы с ним, естественно, обсуждали не что спрашивать, а как спрашивать. И он сам сказал, что он хочет спросить про Немцова, и какой будет вариант, если до него спросят, а Путин плохо ответит. Я, зная Путина, сказал: «Скажи, что ты тупой и не понял».

Алексей встаёт, говорит: «Эхо Москвы, Владимир Владимирович, Алексей Соломин. Вот вы отвечали по Немцову, простите, что я не понял вашего ответа, я тупой». И в этот момент, я вижу по телевизору, я сижу, смотрю и вижу, что Путин не реагирует. И он поймал, что Путин не реагирует, и он говорит: «Ну я тупой, как наш главный редактор, вы же знаете. Мы тупые». И Путин говорит: «Да, бывает». То есть Путин решил, что он сделал меня смешным, зал заржал, я думаю, страна заржала. Но он 15 минут отвечал про Немцова!

То есть ты становишься смешным специально, зато получаешь результат для слушателей. Ты придуриваешься, и пусть над тобой смеются, но ты работаешь в этот момент. Это вопрос инструментария, ты должен получить содержательный ответ. Для этого ты можешь быть весёлым, злым, тупым, смешным, потому что работаешь на слушателя.

Это работа, это снятие масок, это театр, это сцена, у тебя роль шута.

— Какая у вас роль по жизни?

— Я руководитель. Нет! Я организатор, я не руководитель, мне это неинтересно уже.

Я организатор. Я организую процессы, я организую встречи, я организую площадки, я коммуникатор, я организатор, я лоббист, вот у меня такая по жизни роль.

Я считаю, что если что-то нужно сделать, провести какую-то мысль, какую-то идею, то пользуясь своими знакомствами, пытаюсь всадить в голову своих собеседников, объясняя им, почему это, с моей точки зрения, правильно.

— Можете привести пример такой лоббистской деятельности?

— Например, я четвёртый год начальник штаба наблюдателей за выборами в Москве. Мы выстроили в Москве такую систему, что начиная с 13-го года голоса нельзя украсть.

В Москве подсчёт абсолютно точный. Я выстраивал эту схему вместе с другими, я предлагал решения, я предлагал ходы. Некоторые принимались эффективно, некоторые не принимались, к сожалению, но, тем не менее, мы в Москве эту схему построили. Не знаю, как будет в этом году, но на выборах мэра, а затем на выборах в Госдуму, в Мосгордуму и на муниципальных выборах последних, голоса не крали. Там где-то были сбои, но, в целом, в Москве голосование идёт честно. И эта схема, я надеюсь, сработает и на выборах президента.

Вот, пожалуйста, моя лоббистская деятельность абсолютная — как сделать так, чтобы люди доверяли результатам подсчёта голосов. Я не говорю, выборов, а подсчёта голосов. Собственно, вот.

— А вы сами доверяете выборам?

— Во-первых, вера — это такая штука, которая не нуждается в доказательствах. Ты либо веришь, либо не веришь. Хочешь — веришь, хочешь — не веришь. Для этого нет никаких аргументов.

В Москве мы вскрыли на одном из голосований 96 тысяч листов, где голосовали электронно. Вскрыли машины, пересчитали вручную. Как сейчас помню: 96 тысяч 226 голосов.И расхождение было в 1 голос. У нас есть эта цифра, поэтому это не вопрос веры.

— Почему вы этим занялись?

— Мне это интересно было. Это казалось в 11-м и 12-м году нерешаемой задачей. Я люблю нерешаемые задачи, я люблю доказывать, что нерешаемые задачи постепенно можно приводить в решаемые.

Я люблю браться за сложные задачи, мне скучно браться за простые.

Я люблю браться за сложные задачи, мне скучно браться за простые.

— Какую вы сейчас решаете нерешаемую задачу?

— Президентские выборы, если говорить за рамками моей работы журналистом и главным редактором. Я ушел из всех общественных советов тогда, когда я понял, что они становились шаг за шагом неэффективными, я ушел из общественного совета МВД, я ушёл из общественного совета Минкультуры, Минобразования, где-то ещё я был. Они неэффективны, моё время тратится.

Я остался в Общественной палате Москвы и в Корпусе наблюдателей. Начальником штаба Корпуса наблюдателей, именно потому, что пока я могу там эффективно решать задачи. Не получится — уйду, не буду тратить на это жизнь. Это не есть смысл моего существования.

— А что есть смысл?

— Работа, друзья, семья. Или, вернее в обратном порядке — семья, друзья, работа.

— Три вещи, о которых вы говорили с сыном за последний месяц?

— Мы последнее время говорим об отношениях с женщинами.

— Что вы говорите?

— Что он спрашивает, то я и говорю. Я же не лезу к нему со своими разговорами. Мы говорили о деньгах, которые он не зарабатывает, но которые я ему предоставляю, как относиться к деньгам.

У него фиксированная сумма, которую он не расходует. Вернее, он тратит столько, сколько ему надо, а не столько сколько есть. Остаток каждую неделю сгорает, то есть он не накапливает.

Я воспитываю ответственное отношение к деньгам, которые он не зарабатывает. Но он уже зарабатывает, это другая история.

Мы стали говорить последнее время не о политике, но об уличных историях. О выходе молодёжи на улицы, о демонстрациях, об участии в протестных акциях. Он не выходит пока, но хочет.

— Вы сами считаете, что ему надо идти на протестные акции?

— Это как он решит, я ему сказал, что папа всегда рядом. Просто, когда ты принимаешь решения, ты должен понимать и соотносить это со степенью риска изменений в твоей жизни.

Ну, обычная отцовская история: если ты считаешь, что оно того стоит, значит, придётся идти, но при этом надо помнить это, это и это.

— У вас бывали какие-то решения, когда вы понимали, что риск был велик, степень риска очень великая, и вы всё равно делали?

— «Эхо Москвы» всё состоит из таких бесконечных решений. Когда тебе говорят, что если интервью Навального выйдет, ты будешь уволен, то ты выпускаешь интервью.

 Вам говорят?

— Да, впрямую. Господин Лесин, это был 14-й год. Напрямую сказал. Я перезвонил из суда, я вёз это интервью, он был дома, под домашним арестом. Я говорю: «Ребята, мы интервью ставим, готовьтесь перехватить радиостанцию».

Когда тебе советуют что-то не делать, это же совет. Ты взвешиваешь и принимаешь решение. Решение принимает главный редактор. «Эхо Москвы» в ежедневном режиме так функционирует. В ежедневном!

— Когда вам последний раз звонили откуда-то сверху и говорили, что не надо?

Три дня назад. Касалось семьи президента.

Три дня назад. Касалось семьи президента.

Но мне не говорят напрямую. Мне советуют скорее: «Тебе это зачем?»

Со мной так разговаривать нельзя: «Не надо».

Станьте главным редактором. Сделайте свою радиостанцию и делайте, как надо.

— Кто звонил?

— Друзья. Мне звонят друзья, у меня нет начальника. Кто начальник у меня? Кто начальник у главного редактора радиостанции? Никто.

Звонили, когда мы опубликовали расследование по поводу собственности директора Федеральной службы безопасности. Его опубликовали, причём, без моего согласия. Просто на сайт поставили на автомате. Ну и, соответственно, друзья звонили. Говорили: «Зачем тебе это надо? Это неправда». Я говорю: «Неправда — пишите опровержение. Мы его разместим с большим удовольствием».

Слушайте, я старый волк. То, что является общественно-важным и вполне себе доказываемым, то я и не трогаю. Но бывают случаи, обратные, когда звонят и говорят: «Посмотри, у тебя просто там оскорбление на оскорблении». Смотрим — действительно так. Вынимаем. Звонят, говорят: «А у тебя в эфире…» Я выхожу и извиняюсь, если я считаю, что это было сделано неправильно.

Вот я вышел и извинился перед слушателями за то, что Ксения Собчак ворвалась в эфир к Леониду Волкову. Я извинился, хотя, на мой взгляд, это разруливать надо было по-другому. Но, поскольку я был в другой стране и садился в самолёт на 7-часовой перелёт, мне нужно было как-то отреагировать. Неадекватно, признаюсь, но для слушателей тех, которые были возмущены, мои извинения важны, ну я извинился. У меня не убыло.

— Как бы вы сами хотели отреагировать?

— Да надо было ведущим взять и посадить Ксению рядом, за микрофон. И дать пять минут. На пять минут выяснить отношения.

Я с ведущими поговорил, когда прилетел, они говорят: «Ну, мы растерялись». Я говорю: «У меня к вам нет никаких претензий», я бы поступил так, а вы бы поступили вот так.

В следующий раз имейте в виду, что вы принимаете решение, у вас есть такая опция и не бойтесь меня рассердить своим неправильным решением, любое решение будет неправильным.

— Любое?

— Любое, конечно, неправильно, потому что есть разные опции. И в случае, если происходит что-то, это уже сбой в системе. То есть сбой в системе произошёл, его теперь надо подвинчивать, а это уже такое — кишки наружу, гаечные ключи наружу. Поэтому не бойтесь ошибаться, не накажу никогда.